Неприкасаемые

Благодаря блестящим отзывам, регулярно всплывающим в «Ежедневном Пророке» и его школьных копиях, можно было решить, что в Академии каждый ученик — не просто ученик, а почти готовый деятель культуры, политики или хотя бы чужого мнения. Это было удобно. И, как всякая удобная конструкция, — почти ложь. Каждый второй действительно чем-то занимался: кто-то писал колонки, старательно подражая взрослым авторам и копируя их интонации до пауз; кто-то вымаливал у старшекурсников место в редакции, обещая «быть полезным», и в итоге растворялся в чужих текстах; кто-то переписывал чужие мысли, меняя порядок слов, и называл это вдохновением. Таланты тоже встречались — Лола Гритт, например, рисовала так, что её картины двигались сами, будто не оживали, а просто вспоминали, как это делается. Были и те, кто писал о Комитете — с таким восторгом, словно речь шла не о родителях, а о чем-то выше, удобнее, неоспоримее. И была Кьяра Мракс. Не потому что она была лучше — потому что она умела выглядеть так, будто лучше всех. Во вторник, ещё до того, как солнце окончательно выбралось из-за линии леса и растеклось по влажной траве, Кьяра уже стояла на поле. Шесть утра. Воздух тянул сыростью с моря, холодной и липкой, как чужое прикосновение, от которого не отодвинешься. Волосы собраны небрежно — продуманно небрежно; пальцы в чернилах, на подушечках тонкие тёмные следы, как если бы слова оставляли на ней отпечатки. В карманах — семь или восемь баночек, половина почти пустые: выбрасывать она их не любила, как не любила признавать, что что-то закончилось. Перо двигалось быстро, с лёгким раздражением, будто текст не писался, а вытягивался из неё через силу. — Ну куда ты лезешь, Аббот! — голос Арни Уэбстера прорезал утро, как резкое движение ножа. — Джордж тебя снесёт с метлы, ты даже пикнуть не успеешь! Кьяра не подняла головы. Перо скрипнуло по пергаменту: «Командная слаженность позволяет игрокам избегать паники даже в условиях давления». Слова легли ровно. Почти правдиво — ровно настолько, насколько это требовалось. — Уэбстер, заткнись, — лениво бросил Драко, сидя прямо на траве и морщась, пока перетягивал ладонь бинтом. — И без тебя голова трещит. — Я тебе вообще-то помочь пытаюсь, — усмехнулся Арни. — Тогда попробуй молча. Кьяра перевела перо ниже: «Даже в случае травм на поле незамедлительно оказывается квалифицированная помощь». Она всё-таки подняла взгляд — коротко, без лишнего интереса. Бинт лежал криво, кровь проступала у края, не спеша останавливаться, как будто это было не её делом. Впрочем, так и было. Её делом было, как это будет выглядеть. «Травмы не влияют на моральный настрой команды». Перо остановилось. — Чёрт… — выдохнула она сквозь зубы, тряхнув рукой. Чернила не пошли. Она надавила сильнее — слишком; кончик пера опасно впился в пергамент. — Да чтоб тебя… Кьяра резко подняла голову, быстро оглядела поле — не из любопытства, а по привычке фиксировать: кто где, кто смотрит, кто занят собой. И почти сразу зацепилась взглядом за Инни. Та стояла чуть в стороне, слишком открыто глядя на Драко — так смотрят не на человека, а на идею, которую сами себе придумали. — Эй. Инни, да? — А? — она вздрогнула. — Да. — Отлично. Сбегай в кабинет за чернилами. Баночек… семь. Нет, восемь. Инни замялась, переступая с ноги на ногу. — Я… может, сначала помогу Малфою? Я умею перевязывать, правда. Кьяра медленно подняла на неё взгляд. Без раздражения — это было бы слишком просто. — Инни. — Да? — Бегом. За. Чернилами. Слова прозвучали ровно, почти мягко, но паузы сделали их окончательными. — Ладно-ладно! Та сорвалась с места и побежала к замку. Кьяра проводила её взглядом, закатила глаза и откинулась на спинку стула. Ветер тут же дёрнул его, как будто проверяя, удержится ли она — и, конечно, удержалась. Она всегда удерживалась. И снова опустила взгляд на текст: почерк оставался идеальным, даже когда всё остальное — нет. Когда гриффиндорка убежала, у Кьяры было ровно две минуты — не на отдых, нет, она бы никогда не назвала это отдыхом, — а на короткую передышку от полутора часов, в течение которых она методично превращала реальность в текст. Это были разные вещи. Реальность — грязная, шумная, с криками Уэбстера и неуместными взглядами, текст — ровный, аккуратный, поддающийся контролю. Она подняла глаза на солнце. Слишком яркое для Шотландии, слишком тёплое для Академии, где холод обычно вползал под кожу задолго до зимы. В этом году — нет. В этом году лето задерживалось, как гость, которому не указали на дверь. Причина была известна. Профессора «контролировали» климат — так говорили официально. На деле это было желание Комитета. А желания Комитета не обсуждались. Их оформляли в решения. Кьяра позволила себе короткую, почти ленивую фантазию — не из слабости, а из привычки рассматривать власть с разных углов. Большой зал. Каменные стены, холодные даже в воображении. Профессора стоят ровно, как плохо расставленные шахматные фигуры. И перед ними — Комитет. Во главе — миссис Мракс. Рядом — мистер Малфой, с тем самым выражением лица, которое не меняется ни при каких обстоятельствах: будто он заранее знает, чем всё закончится, и это его не впечатляет. — Да как о таком можно спорить! — громче всех звучал голос миссис Уизли, неожиданно резкий для женщины, которую привыкли считать мягкой. — В холодные времена года у Рона появляется сыпь! Кьяра почти увидела, как кто-то из профессоров неловко кивает, не зная, куда деть глаза. — Странно говорить, но я соглашусь с миссис Уизли, — спокойно добавил Люциус Малфой. — Драко плохо переносит холод. И, к тому же, в прошлом году при моём посещении Академии в некоторых местах не до конца был вычищен снег. Кьяра едва заметно усмехнулась. Она могла бы продолжить эту сцену — довести её до идеальной абсурдности, где климат подстраивается под чужую кожу, под чужие привычки, под чужие капризы. Могла бы, если бы это не было правдой. Где-то на поле Невилл Долгопупс в этот момент запутался в растяжке шатра, зацепившись мантией так неудачно, что повис почти горизонтально, и отчаянно пытался освободиться, не привлекая внимания. У него не получалось. Никогда не получалось. Один из слизеринцев что-то сказал, кто-то засмеялся, и Невилл окончательно перестал понимать, что именно держит его — ткань или чужие взгляды. Кьяра отвела глаза. Не из жалости. Из расчёта. Мысли прервались резко — как если бы их кто-то оборвал. Инни вернулась. Не одна. — В моих руках уместилось только четыре баночки, а когда я решила спрятать их в карманы, на меня странно посмотрел Филч и захотел обвинить в краже чернил, — начала она, запыхавшись, выкладывая стеклянные баночки на стойку у шатра, где сидела Кьяра. Стул под ней едва заметно дрожал — ветер не оставлял попыток его утащить. — Ну я и попросила Лилит мне помочь. Как говорится, одна рука хорошо, а две — ещё лучше! — У тебя и так две руки, Инни, — тихо сказала Лилит, стоя чуть поодаль. Слишком поодаль. Слишком явно не желая попадаться под взгляд. Кьяра медленно подняла глаза. Сначала — на баночки. Потом — на Лилит. И только потом — на Инни. — Инни, можешь быть свободна. Это было сказано спокойно. Почти благодарно. Инни не ушла сразу. Она переминалась, оглядываясь то на Драко, то на Арни, словно надеясь, что кто-то вдруг даст ей повод остаться. — Может, всё-таки помочь? Я правда умею перевязывать, я… — Нет. Первый раз — мягко. — Но я могла бы… — Нет. Второй — уже без интонации. Только после этого Инни ушла. Не сразу, не уверенно, но ушла — с тем выражением лица, которое появляется у людей, когда они понимают, что были лишними, но не знают, в какой момент. Кьяра дождалась, пока та отойдёт достаточно далеко, и только тогда перевела взгляд на Лилит. — Что ты здесь забыла? Ты же в курсе, что нас не должны видеть вместе. Уходи. И не возвращайся. Баночки — в сундук, в шатре. Лилит уже открыла рот — возразить, съязвить, отыграть что-то привычное, — но взгляд её дёрнулся в сторону. Кьяра проследила за ним: к ним направлялись Инно Аббот и Уэбстер. Слишком быстро. Лилит не стала спорить. Резко развернулась и юркнула в шатёр. Она приоткрыла сундук и в спешке скинула туда баночки — слишком резко. Стекло звякнуло, одна из них треснула, другая разбилась полностью, чернила расползлись по внутренней обивке, как что-то живое. Лилит выругалась сквозь зубы и схватилась за край ткани, пытаясь стереть хотя бы часть пятен, но остановилась — новая ветровка. Новая — для неё. На самом деле она была Кьяры. Просто та её уже переросла: плечи стали шире, рукава короче. Лилит носила её как будто в долг. Как будто и себя — тоже. Она отошла от сундука и взглянула на старое напольное зеркало, стоявшее у стены. Судя по всему, им пользовались исключительно для того, чтобы проверять, прибавилось ли что-то после тренировок — мышцы, самоуверенность, наглость. На неё смотрела девушка в синей ветровке на размер больше, в чёрной юбке выше колен, в простых кедах. Волосы распущены, прямые, почти до поясницы, скреплены белыми заколками, которые уже начали съезжать. Кейн всматривалась в своё лицо, чуть наклоняя голову, как будто пыталась поймать себя под другим углом. Не появились ли морщины. Не стала ли выглядеть старше. Или, наоборот, глупее. Её мимика всегда была слишком живой. Слишком откровенной. Иногда ей казалось, что её лицо говорит раньше, чем она сама решает — и говорит больше, чем нужно. Голоса за шатром прозвучали резко. — Черта с два я дам тебе ещё сигарету! — первым вошёл Уэбстер. — Вообще-то, если бы не мой отец, ты бы увидел их только после выпуска! — не уступал Аббот. — Чёрт… — выдохнула Лилит, отступая от зеркала. Скрываться было уже поздно. Они остановились. Инно Аббот — высокий, с тёмными волнистыми волосами и слишком открытым взглядом — выглядел скорее удивлённым, чем раздражённым. Арни, напротив, прищурился, и в его взгляде появилось что-то тяжёлое, почти осязаемое. Он смотрел так, будто оценивал не человека, а угрозу — или слабость. И, возможно, ещё секунду — и решил бы, что именно. — Ты… за автографом или сигареты хочешь? — спросил Аббот, усмехнувшись. — Что она здесь делает? — голос Арни был ровнее, чем его взгляд. Он смотрел не на Лилит — на Кьяру, которая уже стояла у входа в шатёр, слишком быстро, слишком вовремя. — Она… Кьяра не договорила. Рядом с ней прошёл Малфой. Лилит почувствовала, как неприятно холодеет внутри. Не страх — хуже. Ожидание. Как перед тем, как тебя узнают. Малфой бросил на неё взгляд — короткий, скользящий, как на вещь, которую пока не решили, нужна ли она. Этого было достаточно. Она вышла первой. — Я помогаю писать школьную газету, — сказала Лилит, не оборачиваясь. — Редактор. Голос прозвучал слишком уверенно, чтобы быть правдой. Она прошла мимо. Кьяра тут же схватила её за рукав и притянула к себе, сжав пальцы сильнее, чем было нужно. — Что ты творишь? Редактор? Помогаешь? Да меня же убьют за то, что я шляюсь с магглорождённой! — Я буду говорить, что я полукровка, — спокойно ответила Лилит. — Никто ведь не побежит к профессорам уточнять, правда ли это. Кьяра выдохнула — резко, коротко. И в этот момент Лилит добавила: — А ещё Теодор вычислил меня. Пауза. Кьяра замерла. Лицо сначала побледнело, потом резко налилось цветом — как будто в ней что-то щёлкнуло. На секунду Лилит даже подумала, что сейчас её ударят. Или хуже — начнут говорить тихо. Но Кьяра ничего не сказала. Лилит улыбнулась — слишком довольно для ситуации — и пошла искать себе второй стул. — Раз ты так хочешь быть редактором — будь, — бросила ей вслед Кьяра. — Но без меня. И развернулась, уходя в другую сторону. Лилит остановилась на секунду, пожала плечами так, будто её это не задело, и вернулась к столу. Села на место Кьяры, взяла перо, уже собираясь что-то написать — хоть что-то, лишь бы занять руки, — и увидела, как к ней приближается Теодор. — Чёрт. Кьяра шла по аллее, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу — тонко, больно, почти обидно, — но она их не замечала. Мысли шли быстрее шагов, обгоняли друг друга, путались, возвращались: Теодор знает. Лилит — лгунья. Газета. Редактор. Если он скажет — узнают. Если узнают — позор. Слово «позор» звучало в её голове не как угроза — как оформленный документ. Она свернула за угол Восточной башни, туда, где обычно было тише — не потому что там не ходили, а потому что туда редко смотрели. Пространство между колоннами, запах сырого камня, обрывки чужих разговоров, которые не складывались в смысл. Здесь можно было остановиться, если уметь. Она не умела. И врезалась в кого-то. Удар вышел резким и глупым. Кьяра потеряла равновесие, нога соскользнула с края дорожки, и она рухнула на землю, больно ударившись коленом о камень. Боль пришла сразу — острая, почти чистая. Рядом кто-то выругался вполголоса, скорее от неожиданности, чем от злости. — Куда ты смотришь? — прошипела она, поднимая голову. Перед ней стоял Гарри Поттер. Он потирал плечо — видно, заделся сильнее, чем ожидал, — и смотрел на неё странно спокойно. Без привычной раздражённости, без той готовности ответить, которую она от него ждала. Усталость. Вот что это было. И что-то ещё, что она не сразу распознала — отсутствие желания играть. — Я смотрел, куда иду, — сказал он. — Ты вылетела из-за угла. Он не повышал голос. Это почему-то раздражало сильнее. Гарри вздохнул, протянул руки, чтобы помочь ей встать, но Кьяра отмахнулась. Поднялась сама — резче, чем нужно, — отряхнула юбку. На колене алела ссадина, кровь медленно стекала вниз по голени, оставляя тонкие, почти аккуратные дорожки, как будто даже она знала своё место. — У тебя кровь, — заметил он. — Я вижу. Она сделала шаг — и тут же пожалела. Нога подвернулась, боль отозвалась выше, чем должна была. На секунду перед глазами потемнело, но она упрямо выпрямилась. Гарри смотрел на неё внимательнее, чем следовало бы. — Ты причина, по которой я никогда не свяжусь с полукровками, — сказала она, глядя прямо на него. Слова вышли холодными, отточенными, как будто она готовила их заранее. Может, так и было. Он не отреагировал так, как обычно реагируют. Не вспыхнул, не усмехнулся, не ответил сразу. Просто сделал шаг ближе. Потом ещё один. Кьяра отступила — инстинктивно, не рассчитав — и спиной упёрлась в колонну. Камень был горячий, почти влажный, и это ощущение вдруг стало слишком реальным. — Ты можешь изменить своё мнение, Мракс, — сказал он тихо. — Но не сейчас. Он чуть наклонил голову, будто рассматривая её не как противника, а как задачу, которую не хочется решать. — Однако у меня причина проще. Я не переношу зазнавшихся детишек богатых родителей. По большей части — из-за тебя. Это было сказано без злости. Почти спокойно. И именно поэтому — точнее. Он развернулся и пошёл прочь. Кьяра осталась стоять, прижавшись к колонне. Нога ныла, губу она прикусила слишком сильно — вкус крови появился на языке, смешался с чем-то металлическим, неприятным. Она не двинулась. Не потому что не могла. Потому что не хотела, чтобы её видели в движении. Где-то в стороне двое пуффендуйцев спорили, кто виноват в том, что метла сбилась с траектории, и один из них, размахивая руками, чуть не задел первокурсницу, которая испуганно прижалась к стене. Чуть дальше кто-то смеялся — слишком громко для утра. Мир продолжал двигаться так, будто ничего не произошло. Гарри остановился через несколько шагов. Не сразу обернулся. — Даже в такой ситуации ты не попросишь помощи? Кьяра молчала. Он постоял ещё секунду — как будто давая ей шанс передумать, — потом вернулся. Взял её под руку осторожно, но без лишней деликатности, как берут человека, который сам не скажет «да», но уже не скажет «нет». — Идём. В лазарет. Она не сопротивлялась. Шла, прихрамывая, опираясь на его плечо, чувствуя чужое тепло сквозь ткань — и ненавидела себя за то, что в этом было что-то… удобное. Где-то в это же время, всего в нескольких десятках шагов от поля, Лилит вела себя не менее неуклюже — только по собственной воле. Кейн заметила Теодора, когда он был уже слишком близко — на расстоянии, где случайность перестаёт быть случайностью. Сердце сбилось с ритма, потом резко ускорилось, будто решило компенсировать паузу. Она не придумала ничего лучше, чем уронить стопку пергамента. Листы разлетелись по земле, некоторые скользнули под стол, один зацепился за ножку и повис, как будто не определился, падать ему или нет. Лилит наклонилась, пряча лицо, пряча взгляд, пряча всё, что могло выдать её раньше, чем она скажет хоть слово. В щель между досками она увидела его ботинки. Теодор остановился прямо перед ней. — Привет, Лилит. — Et merde, — выдохнула она. Это прозвучало тихо, но не как ругательство — как признание. — Ты ведь знаешь, что твой язык весьма читаем? Она медленно выпрямилась, собрала листы, положила их на стол аккуратнее, чем нужно. Потянула время — бесполезно. Теодор стоял, облокотившись на метлу, почти лениво, но взгляд у него был цепкий. Слишком внимательный для человека, который якобы шутит. — Так и знал, что придёшь, — сказал он. — Я здесь по назначению, — ответила Лилит. — Пишу школьную газету. Он приподнял бровь, потом театрально запрокинул голову и прижал ладонь к груди. — О, какое разочарование. Я думал, ты здесь из-за меня. — Я не буду играть в ту тупую девчонку, которой была с тобой. Ты теперь знаешь, кто я. Он наклонил голову, изучая её, будто сравнивал две версии и выбирал, какая интереснее. — А мне такая нравится больше. Лилит усмехнулась. — Ты только на словах такой паинька. Твоё настоящее лицо ещё покажется. — Не-ет, — протянул он с улыбкой. — Все удивятся, когда узнают настоящее лицо Элис. Имя повисло в воздухе, как что-то лишнее и слишком точное. Из шатра вышел Арни Уэбстер. Теодор даже не обернулся: — Арни, иди сюда. У меня новая подружка. Лилит почувствовала, как внутри неприятно холодеет. Не страх — расчёт. Сколько он скажет. Сколько не скажет. Арни подошёл, окинул её взглядом — быстрым, ленивым, но внимательным в деталях. — Она понапрасну занимает место Мракс, — сказал он. — Никто не будет писать лучше, чем Кьяра. — Это мы ещё посмотрим, — ответила Лилит. Голос не дрогнул. Это было важно. Арни фыркнул и ушёл на поле. Теодор, не отрывая взгляда от Лилит, чуть улыбнулся и махнул ей метлой, как будто прощался с чем-то, что ещё не закончилось. Из шатра вышел Драко. Солнце ложилось на его волосы так, что они казались почти белыми. Мантия расстёгнута, рукава закатаны, на ладони свежая повязка — небрежная, как будто её накладывали без особого желания. Он двигался спокойно, с той ленивой уверенностью, которая появляется, когда ты точно знаешь: на тебя смотрят. Лилит смотрела. Он прошёл мимо, не задержав на ней взгляда. И это было хуже, чем если бы посмотрел. Хорошо, что не посмотрел, — подумала она. Потому что если бы посмотрел — я бы не отвела глаз. На поле вышла команда Гриффиндора. Первым — Поттер. Кто-то из слизеринцев крикнул что-то про его походку — не слишком остроумное, но достаточно громкое, чтобы услышали. Гарри не обернулся. Он вообще выглядел так, будто решил сегодня не тратить силы на очевидные вещи. Лилит взяла перо. «Даже в соперничестве команды придерживаются нейтралитета. Никто не позволяет себе оскорблений по принадлежности к крови или факультету. Квиддич остаётся местом, где важна только игра». Она на секунду задержала взгляд на написанном. Ложь выглядела аккуратно. И поэтому — убедительно. Трибуны притихли. Судья поднял палочку. Мячи взлетели. И матч начался.