Овертайм на двоих

❄️🏒❄️🥅❄️🏒❄️ Арена «Белл-центр» ревела. Гул трибун был не просто шумом — это был единый, пульсирующий организм, жаждущий крови. Вернее, не крови, а её хоккейного эквивалента: жёсткого силового приёма у борта, сбитой перчатки, летящей в лицо соперников, слов, которые можно прочитать по губам даже с верхнего яруса. И главным действующим лицам этого всего, сегодня были они. Шейн Холландер, капитан «Монреаль Вояжерс», в своей сине-бело-красной форме с гордым номером 24 на спине, стоял у своей скамейки запасных. Его лицо под защитным визором было бесстрастной маской, взгляд скользил по льду, будто высчитывая траектории. Но в действительности он искал только один объект. В чёрно-золотой форме «Бостон Рэйдерс». Илья Розанов нависал над бортом, и его широкие плечи заполняли буквально всё пространство. Он встряхнул головой, поправляя шлем, и его голубые глаза, холодные и резкие, встретились с взглядом Шейна через всю ширину площадки. Ни кивка. Ни малейшего признака узнавания. Только мгновенный, электрический разряд — сжатие в груди, всплеск адреналина, острее, чем перед любым другим матчем. Твою мать, их легендарное противостояние давно перестало быть спортивным. Оно стало мифом, который кормил журналистов и сводил с ума фанатов. «Холландер против Розанова» — это было синонимом гарантированного хайпа. И они эту легенду исправно подпитывали. Шейн рванул вдоль борта, его коньки высекали на льду искры отчаянной скорости. Он видел где то на периферии чёрно-золотую тень — Илью, двигающегося на перехват. Финт налево, резкий толчок вправо — классический манёвр Холландера. Но Розанов не купился. Он не метнулся в подкат, не сделал ни одного лишнего движения. Он просто появился там, где Шейн собирался прорваться, блять, как скала, выросшая посередине ледового поля. Столкновение было не столько ударом, сколько мгновенным поглощением кинетической энергии. Глухой, ёмкий звук, будто кто-то захлопнул массивную дверь сейфа. Их тела спрессовались у борта в единый, дышащий клубок из пластика, пара и напряжения. Внешний мир перестал существовать, угасли софиты, смолк рёв трибун. Остались только горячее дыхание, бьющее в решётку шлема, стук сердца в висках и знакомый, горьковатый запах пота, смешанный с холодом стали. Илья всей тяжестью своего тела вдавил Шейна в прозрачное ограждение. Его голос, низкий и густой от усилия, пробился сквозь защиту: — Не терпится, солнышко? Такой быстрый… Кто-то ждёт? — прошипел Илья, всей массой придавливая Шейна к стеклу. — Отьебись, — сквозь зубы выдохнул Холландер и его голос был низким, хриплым от напряжения. Он, пытаясь перевести дух, упёрся клюшкой в лёд между ними, создавая жалкий дюйм пространства. Глаза его горели яростью, но не той, что для камер. Судья свистел, разнимая их. Они отъехали друг от друга с одинаковыми ледяными масками на лицах. Но пальцы Ильи на секунду дольше необходимого вцепились в наплечник Шейна, не сила, а скорее… проверка. А Шейн, вырываясь, локтем на долю секунды задержался на его защите. Это был их язык. Язык силы, граничащей с чем-то другим. Их секрет был тяжелее любой шайбы, острее любого конька. Он висел между ними невидимой гирей, делая каждое публичное слово ложью, а каждое приватное прикосновение — кражей. После того матча (который «Монреаль Вояжерс» выиграл в овертайме после эпичного гола Шейна), они не поехали с командами. По отдельности, с интервалом в сорок минут, они оказались в безликом отеле на окраине города. Не в люксе. В стандартном номере, оплаченном наличными. Никаких следов. *** Тишину гостиничного номера разрезал механический шепот: скрежет ключа, поворот штифтов, чёткий щелчок. Не нужно было видеть, чтобы знать — он пришёл. Осознание что Илья вот-вот появится в номере настигло раньше него самого, наполняя воздух статикой предстоящей бури. Шейн замер в ожидании посреди короткого коридора, в груди, под рёбрами, туго сжалась пружина. «Спокойно», — приказал он себе с той же безжалостной чёткостью, с какой отдавал указания в третьем периоде при игре в меньшинстве. Спокойно, все под контролем. Дверь приоткрылась, впуская скупой свет из подъезда и его силуэт. Илья Розанов. Не капитан «Бостон Рэйдерс» сейчас, а просто Илья — в чёрной куртке, с тенью усталости в уголках глаз. Он вошёл, закрыл дверь спиной и на мгновение прислонился к ней, будто проверяя, выдержит ли она. Потом его взгляд, тёмный и тяжёлый, медленно поднялся и нашёл Шейна в полумраке гостиничного номера. Они не двигались. Просто стояли в двух метрах друг от друга, разделённые не расстоянием, а целой вселенной невысказанного. Шейн чувствовал каждый удар своего сердца — гулкий, как отзвук шайбы о борт в пустой арене. Воздух между ними казался густым, вязким, наполненным запахом старой пыли, городского холода, принесённого с улицы, и чего-то ещё — острого, животного, абсолютно неуместного в этой обыденной обстановке. Илья смотрел. Просто смотрел. Ни усмешки, ни привычной кривой ухмылки. Его взгляд скользнул по лицу Шейна, задержался на напряжённой линии губ, на слишком открытом, незащищённом взгляде, который Шейн не успел спрятать. Эта секунда зрительного контакта растянулась в вечность, наполненную гулом тишины и громом собственной крови в ушах. В ней не было ненависти. Не было и приветствия. Было лишь признание факта: они оба здесь. Пространство между ними сжалось в один сгусток статики. Илья оттолкнулся от стены, и это движение было подобно разрыву плотины — не стремительным, а тяжелым, преодолевающим гравитацию невидимого поля. Для Шейна секунда распалась на кадры: сдвиг плеча, перенос веса, шаг, еще шаг. Время превратилось в густую патоку, в которой каждое движение Ильи оставляло расплывчатый след. Вот он уже так близко, что Шейн почувствовал исходящее от него тепло сквозь тонкую ткань собственной футболки. Илья резко, почти судорожно отвернул голову, и в резком профиле, освещенном тусклым светом из прихожей, Шейн смотрела не на привычного соперника, а на красивого, Бог мой, как же Илья был красив. Линия скулы, напряженная до дрожи челюсть, тень ресниц — все это складывалось в образ такой острой, почти болезненной красоты. Черт. Илья поднял руку. Жест был бессознательным, рефлекторным — как будто он хотел отбросить со лба непослушную прядь, но волосы были коротко стрижены. Ладонь замерла у виска, пальцы слегка сжались, и потом взгляд вернулся. Темный, сосредоточенный, бездонный. Он медленно опустил руку, и Шейн увидел, как разжимаются до белизны сведенные пальцы. В этот момент желание ударило в Шейна привычной волной. Жар, низкий и тугой, закрутился внизу живота, требуя, настаивая, лишая воли. — Розанов… — его имя сорвалось с губ Шейна, он так слаб. Так чертовски слаб перед ним. Ответом стало прикосновение. Сначала ладони Ильи легли на его шею у основания, тяжелые и горячие. Пальцы, сильные и неумолимые, начали медленное движение вверх по напряженным сухожилиям, прощупывая каждый мускул, каждый позвонок, пока большие пальцы не врезались в линию его челюсти, заставляя непроизвольно приподнять подбородок. Касание прожигало. Разум Шейна, обычно острый и расчетливый, начал таять на этих пальцах, как лед на раскаленной плите. Илья наклонился. Каждое движение дробило реальность на осколки. Мир сузился до приближающихся губ, до взгляда, в котором бушевала целая буря. И когда они, наконец, соприкоснулись, это было не соединение, а столкновение. Первый поцелуй — легкий, почти эфирный, едва касание, замершее в пространстве между ними. Он длился одно сердцебиение. Второй поцелуй был другим. Илья захватил его губы со всей уверенностью человека, забирающего свое. Это был не поцелуй, а акт владения — твердый, безоговорочный, лишенный сантиментов. Он пробовал, исследовал, покусывали и без предупреждения, углубил натиск, проникнув внутрь, и мир Шейна рухнул в этом вкусе. Разум отключился. Сознание осталось где-то позади, а тело взяло управление на себя. Руки сами впились в плечи Ильи, цепляясь, как утопающий за скалу. Тело двинулось навстречу — грудь прижалась, бедра нашли точку опоры, создав мучительное, невыносимое трение, которое лишь сильнее разожгло пламя. Но это была капля на раскалённый металл. Катастрофически мало. Отчаянно мало. С лихорадочной жадностью он втянул язык Ильи глубже, и новый стон, уже не просто звук, а вибрация всего его существа, сотряс его изнутри. Вкус — мятная прохлада, горьковатый шлейф эспрессо и что-то неуловимо иное, чисто ильино — ударил в мозг, сводя с ума, стирая границы. Илья оторвался резко, будто его отбросило током. Его глаза потемнели, стали почти чёрными, зрачки поглотили всё. Пауза длилась одно короткое, взрывоопасное сердцебиение. А потом он набросился снова. Это уже не было ни поцелуем, ни даже схваткой. Это был разряд, молния, замкнувшая цепь из всего немого, что копилось между ними годами. Никакой нежности. Только голое, обжигающее признание, вызов и падение с высоты одновременно. Язык Ильи двигался властно, требовательно, а Шейн отвечал с той же отчаянной яростью, их дыхание сплеталось в прерывистые, хриплые вздохи, губы горели и немели. Когда Илья, наконец, отпустил его, Шейн качнулся назад, его ноги были ватными, а пол под ними словно плыл. В голове гудело, губы пульсировали жаром, зрение затянулось дымкой. Он стоял, приподнявшись на цыпочках, рот приоткрыт в беззвучном вопросе, а пальцы всё ещё сковывали короткие светлые волосы Ильи, не желая отпускать. Тот не спешил. Он выждал, дал Шейну время медленно разжать пальцы, и лишь тогда в уголке его рта дрогнула тень кривой улыбки — не торжествующей, а понимающей. Он поднял руку и провёл большим пальцем по линии челюсти Шейна — медленно, почти невесомо, от подбородка к виску, заставляя того непроизвольно вытянуться навстречу прикосновению. И завершил всё ещё одним касанием губ. Коротким. Сладким. До неприличия нежным на фоне только что бушевавшей ярости. И в этой внезапной мягкости, в этом контрасте, было что-то настолько личное, настолько опасное и обжигающе искреннее, что перехватило дух куда сильнее любого напора. Комната совершила медленный, неуверенный поворот, и Шейн отступил шаг назад. Нет, не отступил — его отвели. Илья, не разжимая хватки, двигался вперёд, и Шейн послушно отступал, пока ноги не наткнулись на мягкий край дивана. Илья сел, утянув его за собой, и Шейн опустился рядом, ощутив внезапную, оглушающую пустоту там, где секунду назад были его руки. — Почему так много одежды, Холландер? — голос Ильи был низким, лишённым привычной издёвки, почти серьёзным. Он пальцем зацепил край серой худи Шейна. — Золотой мальчик из Канады замерз? — Иди на хер, Розанов! — сдавленный, неестественный смешок сорвался с губ Шейна, он не стал его сдерживать. Вместо этого руки ушли за спину, схватили ткань и одним резким движением сорвали худи вместе с футболкой через голову. Лёгкий треск шва прозвучал преувеличением в тишине комнаты. Илья швырнул её на диван рядом с ними, наблюдая как туда же упал тюбик смазки, выпавший из кармана худи. Шейн заметил упавшую смазку. Стыд ещё теплился где-то на задворках сознания, но его жаркий, наглый голос уже почти не был слышен под грохотом крови в висках. Уголок рта Ильи дрогнул в ленивой, одобрительной полуулыбке. Он откинулся на спинку дивана, и его взгляд, тяжёлый и тёмный, утяжелился ещё больше. — А теперь сам, — сказал он. Одно слово, выпавшее как приказ. — Раздевайся медленно. Эти слова проникли под кожу, в кровоток, подняв внутреннюю температуру до точки кипения. Это была не просьба. Это была воля Ильи, налитая в его вены, ставшая его собственным желанием. Пальцы Шейна дрожали, заставляя металлический язычок пряжки дребезжать о рамку ремня. Господи, ну что он за идиот, почему не снял этот чертов ремень раньше? Он возился с ремнём, кнопкой, ширинкой, и всё выскальзывало из неуклюжих пальцев. Илья наблюдал. Не с насмешкой, а с терпеливым, тёмным интересом. Как будто каждый неверный движ, каждая секунда борьбы с тканью доставляла ему странное, глубокое удовольствие. Как будто он хотел видеть эту беспомощность. В конце концов, Илья протянул руку. Грубо, без церемоний, он расстегнул джинсы сам. Его прикосновение было нарочито резким, достаточно сильным, чтобы слегка раскачать Шейна из стороны в сторону, усилив головокружение. Он стянул джинсы вниз, и его тяжёлая, шершавая ладонь провела по оголённым бёдрам, оставляя след из мурашек. Внезапно Илья будто очнулся, его взгляд упал на кроссовки. Он покачал головой, и на его губах расцвела улыбка — не та, кривая и язвительная, что бывала на льду. Другая. Та, что заставляла что-то ёкнуть в груди Шейна. Улыбка, в которой читалось что-то вроде… нежности? Одобрения? Так не смотрел враг. Так мог смотреть тот, кому ты нравишься. Друг. Любовник. Илья наклонился, развязал шнурки быстрыми, уверенными движениями, снял обувь, а следом и носки. Шейн, держась за его плечи для равновесия, неловко вытоптал из джинсов. Когда он остался совершенно голым, Илья снова откинулся назад. Его рот был приоткрыт, грудь тяжело вздымалась под собственной чёрной футболкой. Дыхание стало частым, прерывистым. Шейн знал это чувство. Знакомый молот колотился и в его собственной клетке. Пальцы Ильи вернулись к нему. Твёрдые, уверенные, они скользили вверх по ногам, задерживаясь на бёдрах, обводя выступающие тазовые кости, намечая ту самую линию, что вела вниз. Шейн сжал губы, пытаясь подавить предательский сдавленный звук. Не вышло. Руки Ильи продолжали свой путь. Вверх по груди, вниз по бокам, по рукам, снова вниз. Его лицо казалось расслабленным, веки тяжёлыми, но глаза… Его глазах «танцевали» отражения — смутные, искажённые тени. Потребовалась секунда, чтобы Шейн осознал: это он. Его собственное отражение, его голое, залитое румянцем тело, дрожащее перед Ильей. Внезапно расстояние между ними стало невыносимым. Ещё один жалобный звук сорвался с его губ, и на этот раз это был чистый, животный скулёж. К счастью, Илья его понял. Всегда понимал. Одним резким, почти злым движением он сорвал с себя сначала куртку, затем футболку из-под неё и швырнул одежду на пол. Его мощный торс, на котором темнела причудливая татуировка с медведем, предстал перед Шейном во всей своей подавляющей реальности. Затем Илья обвил рукой его талию и посадил к себе на колени боком. Сильная левая рука легла ему под спину, превратившись в опору. Шейн прижался грудью к его груди, ноги согнулись, ступни упирались в диван. Илья обнял его, одна рука нежно гладила щёку, губы нашли его губы в поцелуе, который превратил Шейна в трепещущее, безвольное «нечто». Единственными якорями в этом водовороте были руки Ильи вокруг, стена его груди, язык в его рту и звук его тяжёлого, ровного дыхания. Илья оторвался, но не отпустил далеко. Его лицо оставалось в сантиметрах, глаза вглядывались в глаза Шейна, пока его свободная рука начинала медленное путешествие по спине. Лёгкие, широкие круги, восьмёрки, от которых по коже бежали мурашки. — Черт, Холландер, — прошептал Илья, и голос его слегка дрогнул. Рука опустилась ниже. По позвоночнику к самой пояснице. Илья выпрямился, слегка развернув Шейна, чтобы открыть доступ туда, куда тут же скользнул один палец, едва касаясь, исследуя. Жар ударил в голову, загудел в ушах, смешался с холодком по спине.— Ты меня убиваешь. Розанов взял его руки и обвил ими свою шею, заставив держаться. Шейн тихо застонал от протеста, лишившись прикосновения, но умолк, увидев, что тот делает. Илья взял тюбик. Щелчок открывающейся крышки прозвучал оглушительно громко. Его глаза были полуприкрыты, ресницы отбрасывали тени на скулы. Тихий, влажный звук выдавившейся смазки дал Шейну понять всё. Прикосновение, которого он жаждал месяцами. Все эти два блядских долгих, пустых месяца. Пальцы вернулись, теперь медленные, целенаправленные, сосредоточенные на одном месте. Шейн ахнул, вздрогнул всем телом и вцепился в Илью. Палец легко, дразняще обводил чувствительное кольцо. — И-и-лья… — выдохнул Шейн. И это не было темой для обсуждений. Фамилии — привычно, безопасно, на расстоянии, остались в прошлом, уступив место именам. Илья. Шейн. Сначала это было осторожно, а теперь — только так: в самые жаркие моменты, на выдохе. Обладатель этот имени улыбался, кривя губы, и сводя Шейна с ума, и мягко, но настойчиво ввёл внутрь кончик пальца. Волна ощущений, острая и ослепительная, накрыла Шейна с головой. Он не застонал — он вскрикнул. Громко, протяжно, без стыда. Илья не остановился. Медленно, нежно, он продолжал, с каждым движением проникая глубже, растягивая, готовя. Его поцелуи были такими же настойчивыми, язык повторял ту же работу, заявляя права. — Красивый, — снова прошептал он в промежутке между поцелуями, голос хриплый. — Идеальный … Холландер. Когда добавился второй палец, голова Шейна откинулась назад, обнажив горло. Илья приник к нему губами, зубами, языком, пока Шейн не потерял всякий контроль, и целовал его, растягивая. Пока голова не закружилась, а сознание не поплыло в сладком, тяжёлом опьянении, сильнее любого алкоголя. Слова путались, забывались. — Че-е-ерт, Розанов… — с огромным трудом выдавил он, когда начало казаться, что это конец. Конец его, Шейна Холландера, такого, каким он себя знал. — М-м? — пронеслось где-то у его виска. — Я готов. Давай же… ну. — Уверен, Холландер? — тихо, почти нежно спросил Илья. С этими словами он вынул пальцы, сунул Шейну в руку тюбик, подхватил его на руки и встал. Он сделал это так легко. Чертов мудак. Шейн прижался лицом к его шее, пока мужчина нёс его через комнату к кровати. Реальность возвращалась обрывками, как кадры из повреждённой плёнки. Первым ощущением стала прохлада простыни под спиной. Абсурдный, нелепый контраст с тем вулканическим жаром, что клокотал у него в жилах, плавил разум и заставлял член тяжело пульсировал в такт бешеному сердцебиению, а всё его тело, расслабленное и податливое, слабо вздрагивало в ожидании. Шейн лежал, уткнувшись затылком в подушку, и его взгляд, затуманенный и неспособный к фокусировке на чём-либо, был прикован к фигуре у кровати. Илья снимал джинсы. Движения были резкими, отточенными, лишёнными малейшей доли кокетства или нерешительности. Шейн знал его тело — в раздевалках, на льду, в спаррингах. Но там был будто другой человек. Тот Илья казался теперь лишь бледной проекцией. Этот же, что стоял сейчас в полумраке комнаты, был высечен из мрамора и напряжения. Каждая мышца была в тонусе, каждая прожилка подчеркнута тенью, тело излучало такую концентрированную, животную энергию, что по коже Шейна пробежали мурашки. И его член… Шейн сглотнул. Тёмный, мощный, с набухшими венами, он был направлен на Шейна с той же недвусмысленной целеустремлённостью, что и взгляд Ильи. Как будто Шейн был главным трофеем, а Илья пришёл его забрать. Матрас прогнулся под его весом, когда он лёг рядом, развернувшись на бок. Он не навалился, а расположился, заняв пространство, как занимает свою зону на льду — безоговорочно. Ноги Шейна разъехались сами, ещё до какого-либо намёка или просьбы. По-настоящему широко. Колени почти легли на собственную грудь, бёдра раскрылись, обнажая всё. Он видел, как взгляд Ильи скользнул вниз, и услышал тихое, одобрительное ворчание, прежде чем губы снова коснулись его, а пальцы возобновили свою работу — теперь не просто исследование, а подготовка. Его язык скользнул по линии челюсти, зубы слегка прикусили кожу, преследуя дёргающийся кадык. Он превращал Шейна в дрожащее желе, поглаживая волосы и покусывая мочку уха, не останавливаясь, пока тот не сжался вокруг его пальцев судорожным спазмом. Губы Ильи стали отдельным существом — влажным, целеустремленным, методичным. Они не целовали, а отмечали. Прокладывали путь вниз по грудной клетке Шейна, оставляя за собой горячие поцелуи. Губы Ильи, влажные и настойчивые, опускались всё ниже. Их скольжение по пылающей груди Шейна пробуждало внутренний пожар. Он застонал, когда резкий щелчок шершавого языка ударил по перевозбуждённому соску. Лёгкий укус, сжатие зубов — не для синяка, для отметины в сознании. Тот же метод, та же пытка — и на втором. Шейн выгнулся со стоном, оторвав плечи от постели. Его соски, затвердевшие до каменной чувствительности, превратились в проводники: малейшее прикосновение воздуха било током прямо в пах. Внезапная пустота, когда пальцы выскользнули, была подобна обрыву в пропасть. Но её мгновенно заполнило нечто другое — едва ощутимое, безумное прикосновение. Кончик одного влажного пальца, скользнувший с неуловимой лёгкостью прямо по шву мошонки. Разум Шейна просто отключился. Под веками взорвался фейерверк из слепящих вспышек. Его тело взорвалось серией диких, хаотичных конвульсий, неконтролируемых спазмов, которые потрясли его с ног до головы — и всё это до того, как Илья даже подумал прикоснуться к его члену. А тот, предательский, уже стоял колом, пульсируя в такт бешеному сердцу, с прозрачной каплей на багровой головке, умоляющей о внимании. — Я… ща-ас… всё… — вырвалось у Шейна хрипло, голос сорвался на полуслове, превратив угрозу в сдавленную мольбу. — Не-а, — послышался рядом тихий, спокойный баритон. В нём не было ни насмешки, ни злорадства. Только абсолютная, непоколебимая уверенность хозяина положения. — Ещё рано, малыш. Ты кончишь, когда я буду внутри. Только так. И Илья оставил его пульсирующий, готовый взорваться член в покое — одинокий и недооцененный. Вместо этого его пальцы, скользкие и неумолимые, вернулись к растянутому, пылающему входу. Он растягивал, давил, проникал глубже с такой целеустремленной настойчивостью, что дыхание Шейна превратилось в серию коротких, хриплых всхлипов. Боль замаячила на горизонте, тупая и угрожающая, но Илья всякий раз мастерски уводил в сторону, подменяя её внезапными, ослепительными вспышками чистого наслаждения, которые взмывали по позвоночнику, как салют, и разбивались о череп звёздным дождём. — Сколь… ко? — просипел Шейн, чувствуя, как его внутренности перестраиваются вокруг этой чужой, властной руки. Он был растянут. — Четыре, — хриплый ответ прозвучал сквозь тьму как холодный факт. Ни гордости, ни сожаления. Шейн издал долгий, безнадёжный стон, его тело снова затрепетало в мелких, беспомощных судорогах. Его собственная рука, слабая и дрожащая, потянулась вниз в тщетной, полусознательной попытке облегчить свои страдания. Но Илья отбросил его руку, и внезапно пальцы, до этого делавшие его изнутри горячим и податливым, исчезли. Пустота была мучительной. Но её мгновенно заполнили губы — влажные, жаркие, безраздельно владеющие его ртом в глубоком, удушающем поцелуе, который был и милостью, и новым видом пытки. Вкус был сложным — его собственный страх, пот, соль и непреклонная, железная воля Ильи. Глубокий, влажный, солёный от их общих усилий поцелуй. В его губах Шейн почувствовал вопрос раньше, чем услышал его. — Резинка? — Илья словно выдохнул это слово ему прямо в рот. Отказ сорвался с губ Шейна раньше мысли. Нет. Не хочу. Он хотел почувствовать всё — кожу, тепло, все, что Илья мог ему дать, без барьера. Но в следующее мгновение его накрыла ледяная волна осознания. Это был не вопрос о ЗППП — они оба были чисты. Это был вопрос о доверии на другом, куда более глубоком уровне. И это было не их. Их правила, их четыре года тайны, были выстроены на осторожности, на чётких границах. «Никаких рисков» — негласный закон. Без презерватива — это риск. Риск не физический, а душевный. Слияние без остатка. То, на что они никогда не решались. Он видел, как темнеют глаза Ильи, как в них читается мгновенное понимание его немого смятения. Илья всё почувствовал — и желание, и страх. Но, к удивлению Шейна, не настаивал. Не давил. В его взгляде промелькнула не привычная настойчивость, а что-то иное — осторожность, может быть, даже забота. В кои-то веки Розанов проявил тактичность. Молча, почти не отрываясь от него, Шейн потянулся к тумбочке, где лежала его сумка. Шуршание упаковки, короткий, отрывистый звук и Холландер чувствовал, как движется тело Розанова, натягивая презерватив, и в этом было странное сочетание интимности и отдаления. — Ты идеален, — выдохнул Илья, наваливаясь на него всем весом. Его тело, солидное, неумолимое, стало якорем, удерживающим Шейна от полного распада в этом водовороте чувств. Несмотря на тонкий барьер, его вес и тепло были абсолютно реальными. Он пристроился, и его взгляд, снова обретший хищную сосредоточенность, пригвоздил Шейна к месту. Он начал входить. Даже через презерватив это ощущалось как нечто грандиозное. Плавно, неотвратимо, заполняя его до самых краёв. Сильное, всепоглощающее растяжение, но без боли — только оглушительная, сокрушительная полнота, от которой перехватывало дыхание. — Блять, Хол-ландер, — голос Ильи прозвучал у самого уха, хриплый от сдерживаемого напряжения, когда он погрузился до конца, с привычной рокочущей «р-р». Илья двигался, и каждое его движение было выверенным ударом — глубоким, мощным, почти выбивающим душу. Он выходил почти полностью, и Шейн, теряя голову, бессильно сжимался, пытаясь удержать это чувство, но Илья возвращался, снова и снова, расплющивая его на матрасе, стирая последние остатки дистанции, которую всё ещё создавал тот самый тонкий слой латекса. Дыхание Ильи стало тяжёлым, рваным. Его голова запрокидывалась, обнажая могучую шею с натянутыми сухожилиями, бицепсы вздулись под кожей. Шейн смотрел, заворожённый, на это проявление чистой, животной силы, направленной на него. Звуки, которые издавал Илья, были низкими, хриплыми. Они шли из самой глубины, проникали в кости Шейна и вырывали из него ответ — дикие, нечленораздельные стоны, переходящие в рычание. Удовольствие накатывало не волнами, а целой лавиной, сметая на своём пути все мысли, весь контроль. Его собственный член, забытый и пульсирующий, подёргивался в такт этим яростным толчкам. — Твою мать! — взревел Шейн, уже не в силах сдерживаться. — Розанов! В ответ Илья перенёс вес, и его рука, твёрдая и властная, обхватила Шейна. Прикосновение было не ласковым, а решающим — финальный акт, спусковой крючок. Один резкий, точный рывок. Второй. Третий. И вселенная Шейна схлопнулась в белую, ослепительную точку. Он перестал быть. Исчезло всё — имя, страх, прошлое, будущее. Мир взорвался молчанием и светом, а единственной твёрдой частицей в этом хаосе, единственной правдой, было тяжёлое, пышущее жаром тело Ильи, его хриплый крик, смешавшийся с его собственным, и бешеный стук одного на двоих сердца, заглушающий всё. Он падал сквозь тьму и тишину, и единственным ориентиром, единственной реальностью, был этот стук. И призрачное, горько-сладкое осознание, что даже в этом абсолютном слиянии между ними всё ещё оставалась тончайшая, невидимая, но ощутимая стена. Сознание возвращалось обрывками, как радиосигнал сквозь помехи. Первым к Шейну вернулся слух — он уловил тяжёлое, прерывистое дыхание прямо над собой, скрежет стиснутых зубов. Затем ощущения — пальцы, впившиеся в простыни по бокам от его головы с такой силой, что ткань могла порваться. И главное — глубокие, сдавленные толчки, каждый из которых сопровождался хриплым стоном и судорожной дрожью, проходящей по всему могущему телу Ильи. Шейн чувствовал его финальные спазмы, и это было даже интимнее, чем всё предыдущее. Когда напряжение спало и Илья, став мягче, осторожно вышел, Шейна накрыла волна чисто животного, иррационального ужаса. Пустота, зияющая внутри личной катастрофой. — Не… — слово вырвалось хрипло, прерывисто. Его пальцы, слабые и цепкие, как у тонущего, впились в мокрые от пота мышцы плеч Ильи. — Знаю. Сейчас, — голос Ильи прозвучал у самого уха, низкий, основательный, как удар колокола сквозь туман. В нём не было раздражения, только спокойная, непоколебимая уверенность. Он перекатился на бок, и всё тело Шейна послушно последовало за ним, прижавшись к мощному боку. Губы коснулись виска — быстро, почти мимоходом, но в этом прикосновении была вся власть, всё обещание: «Я никуда не делся». Прежде чем разум Шейна успел осознать, что происходит, его тело уже было перестроено. Руки Ильи — твёрдые, уверенные — плавно развели его ноги. Одна согнулась в колене и отъехала в сторону, другую он перекинул через своё бедро, закрепив в новом положении. Шейн не сопротивлялся. Не мог. Вся его воля, всё его существо растаяло в этом подчинении. Он был распахнут, обнажён и абсолютно беззащитен — и в этом не было страха, только головокружение от полного доверия. — Все хорошо, — прошептал Илья, его дыхание по-прежнему было частым, горячим облаком на коже Шейна. — Сейчас. Шейн не ответил словами. Вместо этого его голова бессильно откинулась, а шея выгнулась молчаливым откликом. Два пальца проникли в него снова, заполняя. Волна ощущений ударила по всем нервным окончаниям, испепеляя мысль и вырывая из его груди хриплый поток нечленораздельных звуков — смесь стона, рыдания и блаженного исступления. — Много? — Голос Ильи прозвучал прямо над ним, сдавленный, но в его глубине звенела тончайшая струна тревоги. Его взгляд, острый как лезвие, сканировал лицо Шейна, выискивая малейшую тень дискомфорта. — Нет, — это слово вырвалось как хриплый выдох, наполненный невероятным облегчением и чистым наслаждением. — Идеально. — Я хочу держать тебя так. Всегда. Раскрытым. Для меня, — губы Ильи скользнули по скуле, не целуя, а словно оставляя невидимую печать обладания. — Пока я не приду в себя. А потом… я снова буду внутри тебя. Понял? Это технический перерыв. А потом овертайм. Дыхание Ильи постепенно замедлялось, становилось глубже, но пальцы его не прекращали своей работы. Они двигались внутри с медленной, почти хирургической точностью, и Шейн был так чудовищно чувствителен, что каждый микрон движения отзывался во всём теле огненными спазмами. Время утратило линейность. Может, пролетели секунды, а может, часы. Неважно. Важно было лишь одно — знакомое, твёрдое, неумолимое давление у его бедра. Его собственная рука, будто живущая отдельной жизнью, потянулась вниз, обхватывая вновь наливающуюся силой, горячую плоть. Он водил по ней ладонью — умоляюще, требовательно, доводя до той предельной, почти болезненной твёрдости, без которой теперь не мог дышать. Когда Илья, сменил презерватив и вошёл снова, мир для Шейна схлопнулся в ослепительную точку. Всёпоглощающее, растягивающее до самого края чувствительности давление, достигнув самой глубины, вновь соткало реальность из чистого, белого огня. — Второй раз… будет, черт как это… неспешным, — прошептал Илья ему в губы, голос его хрипел от нового, глухого напряжения. — Останови меня. Если будет … много. — Не будет, — выдохнул Шейн, запрокидывая голову, чувствуя, как пламя вновь закипает в жилах. — Я серьёзно, — настаивал Илья, но тень улыбки уже кривила уголок его рта. — Скажи, когда с тебя хватит. — Хватит? — Шейн фыркнул, его ноги сами обвили талию Ильи, притягивая глубже, впиваясь пятками в поясницу. — Просто… продолжай. Пока можешь. Пока они оба могут. У них не было разговоров о «завтра». Не было разговоров о «чувствах». Это было табу, нарушать которое было опаснее, чем пойти на подлый силовой прием на последних секундах матча. То, что происходило между ними, сложно было назвать отношениями. Это было негласное соглашение. Своего рода договор о взаимном обслуживании двух организмов, привыкших к одному и тому же коктейлю: из жестокости на площадке, адреналина, не знающего мирного выхода, и странной, въевшейся в кости привычки к друг другу. Их мир был высечен изо льда и упакован в жёсткий пластик экипировки. Каждое движение — на грани. Каждый взгляд — вызов. Шейн Холландер, капитан «Монреаль Вояжер», и Илья Розанов, капитан «Бостон Рэйдэрс», были живым воплощением главного противостояния лиги. То, чего не знал никто — ни болельщики, ни тренеры, ни даже ближайшие партнёры по команде — это то, что их война была лишь обратной стороной страсти, выжигающей и запретной. Четыре года они были любовниками. Четыре года их встречи умещались в украденные часы между матчами, в номерах отелей под вымышленными именами, в затемнённых окнах апартаментов Шейна в центре Монреаля и бостонском доме Ильи. Они не «встречались» в романтическом плане. Они встречались. Без лишних слов, без обещаний. Это был спущенный на тормозах адреналин после игры, жёсткий секс. Они боялись. Боялись осуждения, краха карьер, разочарования семей. Их главным топливом был страх. Не высокопарный, а бытовой, приземленный. Боязнь случайного взгляда партнера по команде, который что-то уловит. Панический ужас перед звонком от агента, если тот заподозрит нечто. Их мир, такой блестящий и прочный снаружи, был хрупким, как апрельский снег. Один неверный шаг, одна трещина — и можно уйти под воду, утянув за собой абсолютно всё. Проще было делать вид, что ненавидят друг друга на льду. Так и жили: в буднях — ярость и конкуренция, в редких тайных встречах — немое, отчаянное влечение. И бывали моменты, чаще всего глубокой ночью после игры, где они искренне пытались размазать друг друга по бортику, когда оба, за тысячи километров, думали об одном и том же. В конце концов, какая разница, что именно их сводит вместе — влечение или злость, если на кон поставлено всё, что они имеют? Страх потерять нажитое был оглушителен. Но где-то в глубине, под всеми слоями отрицания, таился страх пострашнее — осознать, что эта тёмная, неудобная, запретная часть жизни тихо стала для них главной. И они так и не поняли, в какой момент игра перестала быть просто игрой.