Овертайм на двоих

❆🏒🥅❆🔥❆🥅🏒❆

Лёд тренировочной арены был пронизан привычным гулом — скрежет коньков, удары шайб о борт, выкрики тренера. Илья отрабатывал силовые приёмы у борта, выжимая из себя всё, как всегда. Именно тогда к нему подкатил Клифф, его друг по звену, с лицом, выражавшим смесь злорадства и искреннего изумления. В руке он сжимал телефон, будто это была горячая картофелина. — Брось, ты только посмотри, — прошипел Клифф, сунув экран ему под нос. — Как она вообще до него снизошла? Она же, мать её, кинозвезда мирового уровня! Илья глянул одним глазом, ожидая увидеть очередной глупый мем или фейковую новость. Усмешка уже начала кривиться на его губах, но замерла, не успев оформиться. На экране был Шейн. И это был не тот Шейн, которого знали все — не капитан «Монреаля» с каменным лицом и стальным взглядом. Этот Шейн улыбался. Глаза его были прищурены от смеха, в уголках губ играли морщинки, которых обычно не было видно. Расслабленный. Настоящий. Его рука покоилась на талии улыбающейся брюнетки. Роуз Лэндри. Илья узнал её моментально — та самая актриса из нашумевшего блокбастера про космос, который он смотрел в самолёте. Фильм был глупым, но она играла гениально. Под фото стояла простая, дурацкая и оттого невыносимая подпись: «Отличный вечер в хорошей компании». Внутри у Ильи что-то ёкнуло, а потом сжалось в тугой, ледяной ком. «Ширма, — немедленно прошипел внутренний голос, холодный и язвительный. — Просто ширма. Нашёл себе прикрытие. Умное, красивое, респектабельное». Мысль была отравленной стрелой, но он предпочёл поверить в неё, потому что альтернатива была невыносима. Он фыркнул, оттолкнул телефон, бросив что-то ответ Марлоу. *** Альтернатива не заставляла себя ждать, в Твиттере, Тик-токе, Инстаграмме. Глупо, банально, по-современному унизительно. Прокручивая ленту в автобусе по дороге в аэропорт, он наткнулся на размытый кадр: Шейн Холландер в темноте какого-то модного ресторана, его рука лежала на изящной женской руке. Подпись: «Капитан «Монреаль Вояжерс» и восходящая звезда Роуз Лэндри! Кажется, у хоккея и Голливуда наметился роман!». В автобусе было шумно, ребята перебрасывались шутками, но для Ильи звуки словно приглушились. Он увеличил фото. Улыбка Шейна была светской, натянутой, но он смотрел на неё. А она смотрела на него так, как смотрят на добычу или на драгоценность. На предматчевой тренировке Илья был невыносим. Он кричал на новичков за малейшую ошибку, врезался в партнёров на силовых упражнениях с ненужной жестокостью, разбил клюшку о стекло после неудачного броска. Но настоящий ад начался вечером, в пустом номере. Он пытался не думать, щелкая каналы, и будто в наказание наткнулся на трансляцию игры «Монреаля» прошлого сезона. На экране был Шейн. Шейн, который в тот момент все еще принадлежал ему. Ха, принадлежал, что за идиотское слово? Они никогда не принадлежали другу другу. Никогда. Это было опасное слово. Шейн, играющий, живой, прекрасный в своей ярости. Илья выключил телевизор и швырнул пульт куда подальше. Тишина стала оглушительной. В ту ночь он плохо спал, семя ревности, отрицания, и бог весть чего было брошено. И оно не просто проросло — оно взошло ядовитым чертополохом. Следующие недели стали пыткой. Фотографии появлялись с завидной, издевательской регулярностью. А потом пришло то самое. Шейн и Роуз, выходящие из какого-то дорогого полумрака ресторана. Он наклонился к ней, а она потянулась навстречу. И они целовались. Не в щёчку для папарацци. В губы. Долго, нежно, так, что видно было — они забыли обо всём на свете. Это был поцелуй не для камер. Это был поцелуй, который сжигал всё на своём пути. Илья сидел в раздевалке после матча, уставившись в телефон, и мир вокруг поплыл. Гул товарищей, звон душа, смех — всё это растворилось в оглушительном звоне в ушах. От одной мысли, что их губы соприкасаются, что их руки ищут друг друга под одеждой, что они занимаются сексом. Черт, в глазах темнело от чистой, концентрированной ярости и боли. Он представлял себе картины, одну за другой, и каждая резала по живому. Он представлял, как Шейн целует эту женщину — легко, изящно, как целуются на людях. Не так, как целовал его — с голодом, с отчаянием, прикусывая губу, оставляя синяки на плечах. Представлял, как они разговаривают. О чём? О фильмах? О премьерах? Шейн обсуждает с ней сценарии и светскую хронику? А потом пришла самая пожирающая картина. Он представил их в постели. Шейна в его постели, но не с ним. И нежность, которую они находили в редкие тихие минуты, Холландер сейчас отдаёт кому-то другому. Легко. Добровольно. При свете дня. Илья не помнил как добрался до дома и методично опустошил собственный дорогой бар. Он пил не для веселья. Он пил, как шахтёр долбит породу — методично, безрадостно, пытаясь докопаться до дна, где, как он надеялся, наконец, наступит тишина. Но тишины не было. Были только эти картинки, проецирующиеся на обратную сторону его век. Илья швырнул бокал в стену. Хрусталь разлетелся с душераздирающим звоном, оставив мокрый, тёмный след на белых обоях. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ревность была не просто чувством. Она была веществом: едким, как дым, тяжёлым, как свинец. Она заполнила всё: лёгкие, желудок, мозг. На языке стоял вкус пепла. Он взял телефон, желая написать что-то ужасное, жестокое, ранящее. Набрал: «Поздравляю с новой игрушкой. Надеюсь, она не разобьётся, как все твои клюшки». Стер. Набрал: «Уже показал ей, как забивать пустые ворота?» Стер. Всё было не то. Всё было мелко и жалко по сравнению с той пропастью, которая разверзлась у него внутри. Он хотел ранить Шейна. Он хотел врезаться в него на льду на полной скорости и стереть с того лица эту светскую улыбку, напомнить, кем они были. Напоминать болью, синяками, кровью — единственным языком, на котором они разговаривали. В конце концов, он написал одно-единственное предложение. Им предстояло играть друг против друга через пять дней. И эти просто холодные, чёткие слова, выверенные как удар клюшки: «Готовься проиграть через пять дней». Он не отправил и это. Устало уставился на экран, пока буквы не поплыли перед глазами. Потом выключил телефон и остался сидеть в темноте, среди осколков, слушая, как тикают часы и как внутри него сгорает последняя надежда. Он думал, что расставание — это больно. Но оказалось, что видеть, как твоя боль становится для кого-то простым фоном для новой, удобной жизни, — это в тысячу раз больнее. Он был настолько погружён в свой ад, что не сразу заметил чужое присутствие. Света, встревоженная его хриплым голосом, шепчущем сбитые тупые отмазки, примчалась через полчаса. У них было чертовски важное мероприятие. Чертовски. Но Илья не пришел, и это было полностью в его духе. Конечно, в других случаях, это не было поводом для переживаний, но в последние недели Илья был не в себе, она-то точно знала. И вот итог, Света застала его уже изрядно набравшимся, сидящим в полной темноте перед громадным окном с видом на ночной город. Он не смотрел на огни — он смотрел сквозь них, взгляд уставлен в одну точку пустоты. Светлана замерла в дверном проёме, не решаясь шагнуть внутрь и нарушить это ледяное отчаяние. Она видела его злым, саркастичным, уставшим. Но никогда — сломленным. — Заебал…— голос его сорвался, превратившись в хриплый, разбитый шёпот. Он уткнулся лбом в прохладное стекло бутылки, как будто искал в нём опору или спасение. — Ёбаные… фотки. Хули смотришь на… на неё… — Илья дёрнулся всем телом, будто его ударили током, и с силой поставил бутылку на столик, едва не разбив его. — Блять… и улыбаешься. Такой… спокойный. С веснушками своими. Блять. Как ты меня заебал. — Илья… — тихо, но чётко позвала его Светлана, делая шаг вперёд. Розанов вздрогнул, резко выпрямился и обернулся. Его движение было резким, животным — как у загнанного зверя, застигнутого врасплох. В его глазах, налитых алкоголем и горем, на секунду мелькнуло дикое, ничем не прикрытое страдание. Потом пришло осознание. Медленное, тяжёлое, унизительное. Он не сразу сообразил. Секунду, две он смотрел на неё пустым, невидящим взглядом, всё ещё находясь в плену своих демонов. Он говорил сам с собой, с призраками, с фотографиями в таблоидах. А свидетельницей его пьяных, беспомощных излияний стала она — единственный человек, кого он впускал хоть немного близко. Стыд, горький и едкий, накрыл его с головой, смешавшись с болью. Он попытался отвести взгляд, сглотнуть ком в горле, сделать вид, что контролирует ситуацию. Но было поздно. Светлана молча подошла и села на диван, оставляя между ними бережную дистанцию. Её взгляд скользнул по стеклянной поверхности стола и замер. Рядом с локтем Ильи, будто нарочно выставленный на показ, лежал свежий глянцевый журнал. На обложке, под ослепительной вспышкой софитов, сияли Роуз Лэндри и Шейн Холландер. Она смотрела на него так, как Илья не смотрел, наверное, даже на шайбу в решающий момент матча — с открытым, беззащитным обожанием. В её уме, остром и отточенном годами дружбы с человеком, который мастерски прятал суть, щёлкнул первый фрагмент пазла. Яркой, болезненной вспышкой в памяти ожила та странная ситуация, когда Илью сфотографировали, выходящим от какого-то парня после якобы свидания. Из дома, в котором, как она сейчас с леденящей ясностью понимала, находись апартаменты Холландера. И он, опасаясь последствий, попросил ее помочь, вот она его «официальная» версия. Она, не задумываясь, просто помогла, сочинив историю про выбор квартиры для их тайных встреч. И ей даже в голову не пришло усомниться. Просто парень. Случайность. Как же она была слепа. Теперь, слушая его пьяное, сдавленное бормотание, пазл складывался с пугающей скоростью. Словно кто-то резко встряхнул коробку, и все кусочки нашли свои места с тихим, роковым щелчком. Капитан «Монреаль Вояжерс». Тот самый, кого она видела только по телевизору — неукротимый, беспощадный, ломающий челюсти и карьеры в жерле хоккейных баталий. Шейн. Образ возник из интервью и спортивных репортажей. Упрямый, твёрдый взгляд из-под челки. Парень с веснушками. Взгляд упал на глянцевый журнал. Деталь, которую она раньше не замечала. Теперь она видела их на четком фото на глянцевой обложке, которая лежала перед ними как улика, как немой укор. Вот они, доказательства. И этот человек… и Илья. Вот это новость. Она видела, как его разрывает ревность. Не просто ревность — а ревность особого, страшного свойства. Он ревновал не к мужчине, а к возможности, которую имела эта женщина. К её праву открыто стоять рядом с Шейном, держать его за руку, целовать его на людях. К её праву быть его официальным счастьем. То, что для Ильи было запретным плодом, ядом и спасением в одном флаконе, для Роуз Лэндри было просто красивой историей любви. Света неспешно шагнула к бару, и налила себе вина в хрустальный бокал, полностью игнорируя исходившую от друга весьма ощутимую злость. — Существует ли хоть малейший шанс, — пробормотал подошедший Илья себе под нос, — что ты все еще не имеешь понятия, кто он… для меня? — Ни единого, — невозмутимо ответила она, и пригубила вино. Илья снова налил себе, но пить уже не мог. Он просто сел на диван, сжимая стакан так, что пальцы побелели, и смотрел в темноту за окном. — Знаешь, что самое… самое паскудное? — его голос стал тихим, почти шёпотом. — Я ему даже позвонить не могу. Чтобы сказать… Какого блять хуя?! Не могу. Потому что если позвоню… если хоть слово скажу… Это пиздец. Она согласилась, да это пиздец. Там, дома. Его сожрут и даже не подаваться. Сожрут его карьеру. Репутацию, выстроенную на крови, поте и образе несгибаемого русского богатыря на американском льду. Один слух, одна тень правды — и всё это рухнет под гнетом государственной гомофобии и общественного презрения. Светлана понимала весь ужас его положения. И от этого хотелось выть. После той ночи с разбитым бокалом Илья больше не пил. Света убрала осколки, но тёмное пятно на стене оставалось — немой укор, пятно позора его несдержанности. Вечером они вышли на пробежку вдоль набережной. В те дни она была рядом. Видела как Илья пытается загнать физической болью душевную. Безрезультатно. В его голове стучал навязчивый, жестокий ритм: Она с ним. Он с ней. Её руки. Его улыбка… Его ревность приняла форму одержимости. Он никогда не был активным пользователем соцсетей, но теперь его профиль превратился в лазутчика. Он листал не свою ленту, а страницу Роуз. Смотрел каждый её пост, каждую новую фотографию. Искал следы Шейна в комментариях (их не было). Искал его тень в геолокациях (Монреаль, Нью-Йорк, Лос-Анджелес). Он изучал её — эту женщину с идеальной улыбкой и уверенным взглядом. Он даже, к своему стыду, посмотрел один из её фильмов — лёгкую романтическую комедию. Сидел в темноте и сжимал подлокотники кресла, пока она на экране целовалась с голливудским красавцем. Его тошнило. Он представлял, что это Шейн. Рядом с ней. Ревность пожирала его изнутри. Перед матчем в Монреале воздух был густым от невысказанного. В раздевалке «Бостона» царил привычный предыгровой хаос — грохот клюшек, запах разогревающей мази, хриплые выкрики. Но Илья Розанов сидел в своём углу, отгороженный от всего этим шумом. В его руке, тяжело лежавшей на колене, был телефон. Большой палец водил по экрану, открывая и закрывая одну и ту же скрытую переписку под именем «Джейн». Сообщения были старые, обрывистые. Каждое — крючок, за который цеплялось воспоминание острее любого конька. «Прилетаю в 23:10. Жди». — Это было в Детройте. Шейн опоздал на час, потому что у его команды затянулась автограф-сессия. Когда он вошёл в номер, весь взъерошенный и виноватый, Илья сделал вид, что спит. Шейн принял душ и осторожно устроился рядом, и обнял его. «Жду». «Понял». «Уже скоро». «Застрял с командой. Задержусь. Час или два». Илья зажмурился, стиснув телефон. Почему он это делает? Это было как ковырять заживающую рану ржавым гвоздём. Но он не мог остановиться. В этих сообщениях оставалась последняя, призрачная связь с тем Шейном, которого он знал. С человеком, который был его и ничьим больше. Его палец завис над клавиатурой. Он мог бы написать сейчас. Просто «удачи» или что-то дерзкое, в их старом духе. Но страх сковал его. Страх увидеть в ответ ледяную вежливость. Или, что ещё страшнее, — упоминание о ней. О Роуз. Он боялся, что Шейн отнесётся к его попытке связи как к надоедливому приставанию, как к слабости. Илья Розанов не мог позволить себе быть слабым. Особенно перед ним. Игра началась с привычного ада. Лёд трещал под коньками, тела сшибались с грохотом пластика. Каждый выход Ильи в атаку был направлен на Шейна. Каждый силовой приём у борта был персональным посланием. И Шейн принимал их молча, отвечая не грубостью, а холодной, выверенной эффективностью — отбирал шайбу, делал голевые пасы. А потом, в середине второго периода, когда игра замерла у ворот «Монреаля» после броска Ильи, на трибунах за скамейкой хозяев поднялось оживление. Илья, откатываясь к своей скамейке запасных, машинально глянул туда — и его сердце рухнуло куда-то в пятки. В первом ряду, за стеклом, появилась и села на свое место она. Роуз Лэндри. В огромном свитере цвета «Монреаля» с его именем и номером — ХОЛЛАНДЕР. 24. Она кричала что-то, размахивая руками, её лицо сияло восторгом и азартом. Она не просто пришла. Она пришла так — открыто, громко, как часть его мира. Шейн в это время, после смены, сидел на лавке, глотая воду. Кто-то из парней тронул его за плечо, показав на трибуны. Шейн поднял голову. Илья увидел, как всё его лицо преобразилось. Усталая маска капитана растаяла, сменившись выражением такого чистого, безудержного удивления и счастья, что у Ильи перехватило дыхание. Шейн даже не улыбнулся — он засмеялся, коротко, счастливо, и помахал ей рукой. Та в ответ прислала ему воздушный поцелуй. Этот простой, идиотский, публичный жест стал для Ильи последней каплей. Всё внутри него перевернулось. Ревность, которую он пытался задавить, вырвалась на волю, горячая и едкая. Он ревновал не к самой Роуз. Он ревновал к этому — к её праву сидеть там, на всеобщем обозрении, и быть его поддержкой. К её праведному, законному месту в его жизни. Месту, которого у Ильи не было, нет и никогда не будет. Оставшуюся часть периода Илья провёл в каком-то белом тумане ярости. Он играл жёстко, грубо, почти грязно. Он бросался в атаки с ослиным упрямством, теряя позицию, теряя шайбу. Его партнёры переглядывались. Тренер кричал ему что-то, но он не слышал. В его ушах стоял гул, а перед глазами плясали два кадра: сияющее лицо Шейна, смотрящее на трибуну, и его собственное отражение в тёмном стекле телефонного экрана в пустой раздевалке, где он перечитывал сообщения от «Джейн». Когда сирена возвестила конец игры и все послематчевые ритуалы были соблюдены, он шёл по туннелю, сжимая клюшку до хруста в пальцах, чувствуя, как яд зависти и бессилия разъедает его изнутри. Он ненавидел её джерси. Ненавидел её улыбку. Ненавидел то, что она может дать Шейну то, чего он, Илья, никогда не сможет: простое, солнечное, ничем не омрачённое счастье. И в этот момент он ненавидел себя за то, что всё ещё не может вычеркнуть Шейна Холландера из своей крови. Той ночью, вернувшись в отель, Илья снова зашёл на страницу Роуз. Она выложила новое фото: кадр со съёмок, она в бальном платье. Один из первых комментариев был от Шейна. Всего лишь смайлик. Зеленое сердечко. Илья выключил телефон, положил его на тумбочку и уткнулся лицом в подушку. Он не плакал. Он просто лежал в темноте, чувствуя, как ревность, исчерпав свой яд, оставляет после себя пустоту, огромную и безысходную. *** Илья погрузился в свободное падение без парашюта. Он не искал утешения — он искал забвения, и находил его в бесконечном калейдоскопе чужих лиц, ароматов, постелей. Это был точный, методичный распад. Их команда PR работала на износ, создавая образ Ильи Розанова — неукротимого, неотразимого русского льва, покоряющего Новый Свет не только на льду, но и в светских хрониках. И Илья играл эту роль с мрачной, саморазрушительной самоотдачей. Он появлялся с моделями с обложек Vogue на премьерах. Его крепкая рука лежала на идеальной, холодной талии. Они пахли дорогим парфюмом и амбициями. Они говорили тихо, смеялись мелодично, как колокольчики. Илья целовал их накрашенные губы перед вспышками камер и думал о том, как однажды, после особенно жёсткой победы, Шейн, весь в синяках и поту, фыркнул, попробовав его дорогое виски, и сказал: «На вкус как дерьмо». Его смех был хриплым, сдавленным, настоящим. Он встречался со светскими львицами, которые были умны, язвительны, прекрасно разбирались в искусстве и вине. Они обсуждали с ним Пикассо и курсы акций, а их прикосновения были выверенными, как дипломатический протокол. На одном из благотворительных гала он танцевал с такой — её платье стоило больше, чем его первый контракт в юниорской лиге. Она что-то шептала ему на ухо на безупречном французском, а он в это время ловил себя на том, что вспоминает, как Шейн, пытаясь выговорить «отьебись» на русском, коверкал слово так смешно, что Илья хохотал до слёз. Он проводил время с дочерями олигархов, прилетавшие в Нью-Йорк или Лос-Анджелес на выходные на частных джетах. Они были воплощением дерзкой, купленной роскоши. Они хотели острых ощущений, и Илья давал им их — мчался с ними на спортивных машинах по ночным шоссе, заказывал шампанское тоннами в закрытых клубах. Одна из них, с глазами цвета льда, как-то сказала ему, облизывая лезвие ножа для устриц: «Ты опасен. Мне нравится». Он улыбнулся ей в ответ своей самой безупречной, публичной улыбкой и подумал, что настоящая опасность — это не скорость и не деньги. Настоящая опасность — это когда кто-то может отобрать у тебя шайбу на полном ходу, прижать к борту и, глядя тебе в глаза сквозь решётку шлема, прошептать что-то такое, от чего спина покрывается мурашками, а не от страха. Каждую ночь с новой женщиной он пытался заглушить этот голос. Заглушить память о других руках — шершавых от мозолей, сильных, знающих каждую его ложбинку и шрам. Он искал в чужих объятиях то же чувство — острого, животного соединения, переходящего в борьбу, а затем в странное, безмолвное перемирие. Но находил только искусственную страсть, театральные стоны и пустоту, которая становилась только глубже. Он совсем слетел с катушек. Тренировки он отрабатывал с автоматной жестокостью, вымещая на льду всю свою невысказанную ярость. Партнёры начали его побаиваться. Тренер вызывал на разговор, но Илья отмахивался, говорил, что просто «в ударе». По ночам он не спал. Он либо был на очередном свидании-спектакле, либо сидел один в своём стерильном доме, с телефоном в руках, листая фото в скрытом альбоме. Он похудел. Тени под глазами не скрывал даже загар. Осознание простой истины было тупым, жестоким ножом. Он резал не по живому — он снимал с живого кожу, обнажая всё, что прятал годами. Можно заменить сотни лиц. Можно менять их, как перчатки, до самой смерти. Можно засыпать в шелковистых волосах и просыпаться от запаха чужого дорогого парфюма. Можно слушать томные комплименты на пяти языках и отвечать на них заученными фразами из светского лексикона. Но нельзя заменить его. Тот хриплый, надсадный смех, который вырывался у Шейна, когда что-то было по-настоящему смешно. Не этот светский булькающий смешок, а тот, что начинался где-то в глубине грудной клетки и взрывался коротким, чуть сиплым кашлем. Тот смех, перед которым Шейн на секунду закрывал глаза, и в уголках их появлялись морщинки, которые видел только Илья. Тот взгляд. Не холодный, оценивающий взгляд капитана соперника. А другой — острый, как осколок льда, полный чистого, неразбавленного вызова. Взгляд, который бросали перед тем, как сойтись в решающем противостоянии у ворот. Но также… тот редкий, неуловимый взгляд, полный чего-то запретного и невыносимо нежного. Илья стискивал зубы, глотая ком ярости и тоски, который подступал к горлу. Каждая новая женщина рядом с ним была живым укором. Её идеальная улыбка напоминала ему об улыбке Шейна — редкой, неидеальной, чуть кривой, но настоящей, как удар клюшкой по воротам. Её мягкие, ухоженные руки — о его руках, сильных, с выбитыми костяшками пальцев и шрамом на большом пальце от давнего пореза коньком. Её умные, отстранённые разговоры о культуре — о их немых диалогах, где всё было понятно без слов, в пространстве между вздохом и прикосновением. Он пытался выжечь эту память новыми впечатлениями. Затоптать её в глянцевый паркет светских раутов. Утопить в дорогом алкоголе и чужих объятиях. Но она жила. Как хроническая болезнь. Как фантомная боль в ампутированной конечности. И каждый раз, когда он видел новое фото Шейна с Роуз — а он искал их, мучая себя, — нож поворачивался в ране. Потому что на этих фото Шейн улыбался той самой, настоящей улыбкой. Той, что когда-то была адресована ему. И Илья понимал самое страшное: он не просто потерял любовника. Он потерял единственного человека, который видел его настоящего — не капитана «Бостона», не русского мачо, а того парня из России, который прятал свою нежность за грубостью. И теперь этот человек дарил себя кому-то другому. А он, Илья, был обречён вечно носить маску, под которой оставалась только ноющая, незаживающая пустота. Это осознание резало его по живому каждый день, каждый час, каждую секунду молчания. И не было обезболивающего, способного заглушить эту боль. Хотя нет, оно было. Но для Ильи Розанова оно было недоступно.