Овертайм на двоих

ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ❄︎ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ

После игры Шейн ждал, как и договаривался с самим собой. Не просто ждал — он был готов. Открыт. Но телефон молчал. И это молчание с каждой минутой становилось всё громче. Оно стучало в висках, напоминая о дурацком, показном поцелуе в шлем. О том, как Илья отступил сразу после, с самодовольной ухмылкой, которая не скрывала ничего. Спустя два часа внутреннего кипения Шейн написал. Коротко, без эмоций: «Приходи. 2107».  И отправил. Сообщение зависло в статусе «доставлено». Час. Два. Ночь сменилась утром, а зеленые галочки так и не превратились в синие. Назойливое «не прочитано» резало глаз, как свидетельство провала. Илья взял паузу. Или просто сбежал. От него, от разговора, от того, что они вытворили на льду. В самолёте  Джей-Джей бубнил что-то про выступления, про сплетни, про то, кто с кем был на вечеринке. Шейн кивал, глядя в иллюминатор на проплывающие облака. — …а Розанова вообще не было видно после, — голос Джей-Джея пробился сквозь шум двигателей. — Говорят, слинял. Сел в такси и был таков. Странный тип. Шейн медленно повернул голову. — Что ты сказал? — Розанов. Улетел не в Бостон. Вроде как срочно. Никто ничего не знает. Странный холодок пробежал по спине Шейна. Это было не похоже на Илью. Илья сбежал? Не просто ушёл пораньше — он исчез. Сорвался с послематчевых интервью, проигнорировал обязательный фуршет, не ответил на звонки. Шейн мысленно перебирал все известные ему версии Ильи Розанова. Тот мог быть злым, саркастичным, невыносимым. Мог провоцировать, выводить из себя, играть грязно. Но он никогда не сбегал. Хоккей был для него священной войной, а Матч Всех Звёзд — её главным парадом. Пропустить его, да ещё и так демонстративно? Это было вопиюще. Противоестественно. «Что-то не так», — стучало в висках. Что-то случилось. Что-то очень серьёзное. И это «что-то» было сильнее хоккея. А такого с Ильей просто не могло быть. Как только самолет набрал высоту и разрешили Wi-Fi, Шейн начал поиски. Он пролистал все новостные ленты, спортивные чаты, даже русскоязычные форумы, которые едва понимал, даже через встроенный в браузер переводчик. Тишина. Никаких скандалов, никаких официальных заявлений. *** Первая новость пришла из агентства «ТАСС», сухая и лаконичная, как некролог: «После продолжительной болезни скончался отец хоккеиста Ильи Розанова». Всё. Никаких подробностей. Только этот голый, страшный факт. Все пазлы с грохотом встали на свои места. Спешный отъезд. Молчание. Абсолютная недоступность. Не игра. Горе. Настоящее, всепоглощающее. Шейн не думал. Он действовал на автомате, движимый импульсом, который был сильнее гордости, сильнее неловкости, сильнее всего. Он набрал номер. Глухие гудки в трубке звучали бесконечно. Раз, два, десять… Потом щелчок и механический голос: «Абонент временно недоступен». Он сбросил. Вдохнул. Выдохнул. И написал. Не о себе. Не о их сложных, запутанных чувствах. О самом простом и важном. «Позвони мне. В любое время». Он отправил сообщение в ту же информационную пустоту, что поглотила Илью. Не требуя мгновенного ответа. Ожидание было мучительно. Но это было всё, что он мог сделать. И он делал это, уставившись в темный экран телефона, который упрямо молчал, отражая его собственное тревожное лицо. *** Телефон разорвал ночь не звонком, а тихим, настойчивым вибрационным гулом — как приглушённый стон. Шейн вынырнул из липкого, тревожного забытья не сразу. Сознание цеплялось за остатки сна, но пальцы уже нащупали холодный корпус на тумбочке. Он приоткрыл глаза. Экран слепил в кромешной темноте, резанув по зрачкам неестественно яркой синевой. Номер. Незнакомый. Формат чужой. Не «+1» Бостона или Монреаля, а «+7». Российский код. Весь воздух из лёгких вытянуло разом, как насосом. В груди — ледяная пустота, а потом мгновенный, яростный прилив крови, заставивший сердце колотиться о рёбра, отдаваясь глухим стуком в висках. Он знал. Ещё не нажав на зелёную кнопку, он уже знал, кто и, главное, почему. Он принял вызов. Не сказал ни слова. Просто поднёс трубку к уху и замер, превратившись в одно большое слуховое нервоокончание. И сначала — ничего. Вернее, не тишина, а звук, который страшнее любого крика. Тяжёлое, с присвистом, дыхание. Не ровное, а сбитое, сдавленное, будто человек на том конце пытается вдохнуть сквозь тряпку, пропитанную собственной болью. Потом хриплый, влажный звук, похожий на то, как пытаются сглотнуть ком, размером с кулак. — Шейн. Один слог. Его имени. Но голос… Голос был чужим. Неузнаваемым. Сплющенным, лишённым тембра, глубины, той стальной, насмешливой нотки, что всегда была его визитной карточкой. Это был голос, выжженный дотла. Осталась только серая, холодная зола немыслимой усталости. — Илья? — Шейн сел резко, спина ударилась о изголовье. Он прижал телефон к уху так сильно, что раковина заныла, словно пытаясь втянуть в себя каждую частоту этого голоса, сократить тысячи мир до толщины провода. Они разговаривали. Боже правый, после месяцев ледяного молчания, после ядовитых статей, после фальшивых улыбок с другими людьми на фотографиях — они просто разговаривали. И от этого сюрреализма в голове закружилось. — Отец умер, — голос в трубке был плоским, как надгробная плита. Ни интонации, ничего. Констатация конечного факта. Шейн зажмурился. Он не видел этого человека — отца Ильи, — но сейчас перед ним возник образ: не чёрный провал могилы, а скорее… пустое кресло у окна. Тихая квартира, в которой навсегда выключили один источник звука. И сам Илья, застывший посреди этой новой, ужасающей тишины, с плечами, впитавшими в себя все формальные похлопывания и ничего не значащие «прими мои соболезнования». — Илья… — его имя сорвалось с губ Шейна шёпотом, полным щемящей нежности. Он повторял его в мыслях месяцами, рисовал в воображении сцены, где произносит его снова — в гневе, в страсти, в отчаянии. Но только не в этом контексте. Не в этом леденящем душу контексте. — Чёрт возьми… — голос Шейна надломился, превратившись в хриплый выдох. — Прости. Это… невыносимо. И мне так… бесконечно жаль. Он ловил слова, но они были скользкими и пустыми. Никакие слова сейчас ничего не весили. — Похороны… сегодня. Утром. Всё уже… — фразы рвались, как плохая ткань. Каждое слово казалось последним усилием. — Всё кончено. Это «всё кончено» прозвучало не как конец ритуала, а как конец света. Маленького, личного мира. Оно вонзилось Шейну под рёбра, и ему стало физически трудно дышать. Пауза повисла между континентами, густая и неловкая. — Света прилетела, — тихо, почти виновато сказал Илья, будто признавался в слабости. — Она тут. Помогает. Со всеми этими… бумагами, звонками. Имя «Светлана» когда-то жгло его изнутри едкой, бессильной ревностью. Сейчас же оно ударило по-другому — горьким, но острым облегчением. Он даже не удивился. Конечно, она прилетела. Кто-то был там с ним. Кто-то близкий, кто мог встретить родственников, помочь подписать документы, сварить кофе, просто своим присутствием отодвинуть на сантиметр ту стену абсолютного одиночества, что навалилась на Илью. И в этот момент Шейн был бесконечно благодарен ей за это. — Это… хорошо, — выдохнул Шейн, и в его голосе не было фальши. Только усталая признательность. — Пусть помогает. Правильно, что она с тобой. Очень правильно. Он заставил каждое слово пройти через внутреннее сопротивление. Потому что это было не про них. Не про их сломанную историю. Это было про то, чтобы человек на том конце провода не захлебнулся в волне горя в одиночку. И если Светлана могла быть плотиком — слава Богу. Илья шумно, с усилием вдохнул, словно уловил этот сложный коктейль чувств в его голосе. — Она… говорит без остановки. О делах, о ерунде… — его голос дрогнул. — Иногда… это отвлекает. От мыслей. — Не думай, — немедленно, почти резко перебил его Шейн. — Не пытайся сейчас думать. Просто… существуй. Проживай одну минуту. Потом следующую. — Он замолчал, сам пойманный в капкан беспомощности. — Что пишут обо мне? — вдруг спросил Илья, и в его вопросе слышалась не любопытство, а какая-то автоматическая, отвлечённая тревога. Привычка контролировать информационное поле. Шейну в этот момент было глубоко плевать на все новости, сплетни и заголовки в мире. — Ничего важного, — ответил он твёрдо, без колебаний. — Ничего, что могло бы тебя хоть как-то задеть. Выбрось это из головы. — Окей. — Илья… — Шейн снова произнёс это имя, и в нём была вся накопившаяся тоска, всё сожаление, вся нежность, которую он так долго давил в себе. Больше он не мог ничего сказать. Только имя. — Шейн, — эхом отозвался тот. На другом конце света Илья, наверное, откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза ладонью, пытаясь удержать хоть какую-то опору в этом падении. Потом, почти неслышно: — Спокойной ночи. — Спокойной, Илья. Щелчок. Мёртвые гудки. Или тишина — Шейн уже не различал. Он медленно опустил руку с телефоном на одеяло. Аппарат был тёплым от его ладони. Он сидел так, может, минуту, может, час. В полной темноте, уставившись в никуда. Внутри бушевало отчаянное, физическое желание — вцепиться в эту связь, не отпускать. Хотелось крикнуть: «Не вешай трубку! Говори что угодно! Ругайся, молчи, дыши — просто не обрывай!» Хотелось сказать ему всё: о том, как он скучал, как ревновал, как каждая его фотка с кем-то другим была ударом по солнечному сплетению. Хотелось предложить прилететь. Сейчас. Нелепо, безумно, наперекор всему. Но он ничего не сказал. Потому что сейчас это было не про его потребности. Сейчас Илья был там, в эпицентре своего личного апокалипсиса, и единственное, что Шейн мог для него сделать — это быть точкой в пространстве, на другом конце этой хрупкой линии. Точкой, которая не давит, не требует, а просто есть. И ждёт. Он отчаянно хотел, чтобы тот позвонил снова. Чтобы этот разговор, оборвавшийся на полуслове, был не концом, а первым, неуверенным шагом из кромешной тьмы. Всё, что ему оставалось, — это сидеть в тишине своей спальни в Монреале и ждать следующего звонка с кодом «+7». И надеяться. Это была мучительная, изматывающая надежда, но она была единственным, что связывало его с тем, кто был теперь так далеко. *** И звонок не заставил себя долго ждать. Заветный «+7» вспыхнул на экране телефона вечером следующего дня, когда Шейн в компании с Хейденом и Джей-Джеем ехал домой после тренировки. Он был за рулём, машина плотным потоком вползала в вечерние пробки Монреаля. Мгновенная реакция — схватить телефон — наткнулась на холодный рассудок и на идиотский, оглушительный хохот Пайка, рассказывавшего очередную дурацкую историю. Нельзя. Это осознание ударило Шейна с физической силой. Он не один. Он заперт в этой блестящей жестяной коробке со своими лучшими друзьями, и они отбирают у него самое главное. Прямо сейчас. Господи, как же его это заебало. Он видел, как экран горит в подстаканнике, чувствовал, как каждый вибрационный сигнал отдаётся в его ладони, лежащей на рычаге коробки передач, будто током бьёт. Пять секунд. Он сглотнул. Десять. Дыхание перехватило. И… отбой. Тишина. Но не в машине. В машине Хейден хохотал, шлёпая по плечу Джей-Джея, а тот что-то кричал в ответ. Шум. Адский, бессмысленный шум, который заглушил единственный звук, имевший значение. Внутри у Шейна что-то оборвалось. Он ненавидел их в этот момент. Яростной, слепой, животной ненавистью. Он мысленно вышвыривал их из машины — сначала Пайка, этого громадного болвана, а потом и Джей-Джея с его вечными сплетнями. Он готов был свернуть на обочину и вытолкнуть их в поток машин, лишь бы получить эти проклятые, украденные полминуты тишины. Но он не мог. Он был пленником собственной нормальной жизни. Дорога домой заняла тридцать блядских минут. Шейн считал каждую. Каждая минута была ножом под рёбра, каждое «ха-ха» Пайка — личной издевкой. Он сидел за рулём, сжимая баранку до хруста в суставах, и думал только об одном: о том, что где-то за океаном человек, чей мир рухнул, набрал его номер. И он не ответил. Не мог. Когда он, наконец, скрипя зубами от нетерпения, высадил их, вежливость в его голосе была тонкой, как лезвие бритвы. Машина рванула с места, едва захлопнулись двери. И только тогда, в оглушительной, одинокой тишине салона, его накрыло. Его затрясло. Словно в машину на полном ходу въехали сбоку. Сжало диафрагму, в ушах зазвенело. Он резко, почти слепо, начал искать место, чтобы притормозить, съехать куда угодно — на заправку, в тёмный переулок, хоть на тротуар. Машина позади возмущённо сигналила, но Шейн уже не слышал. Его мир сузился до этого чёрного экрана, на котором горели роковые две цифры. Он, наконец, втиснулся в карман между двумя грузовиками на почти пустой парковке у какого-то склада. Двигатель заглох. В тишине салона его собственное дыхание казалось оглушительно громким. Пальцы дрожали, когда он тыкал в экран, вызывая последний входящий вызов. Один гудок. Сухой, отдалённый. Два. Звук, уходящий в какую-то бездну. Три. И на третьем гудке — щелчок. Резкий. Окончательный. Потом — мертвая тишина в трубке, которую тут же сменил бездушный, автоматический голос оператора на русском: «Абонент временно недоступен…» Шейн медленно опустил телефон на пассажирское сиденье. Он сидел, уставившись в потолок машины, и чувствовал, как по его спине медленным, холодным ручьём стекает осознание. Он положил голову на руль. Прохладная кожа лба прижалась к пластику. Он не знал, что делать. Звонить снова — бессмысленно. Ждать — невыносимо. А сидеть здесь, в темноте чужой парковки, с ощущением, что он только что провалился в какую-то ледяную трещину между мирами, было хуже всего. Он упустил его. Снова. Из-за пробки, из-за друзей, из-за всей этой ерундовой, правильной жизни, которая вдруг показалась самой чудовищной из ловушек. Звонок длился десять секунд. А после него осталась тишина, которая казалась теперь в тысячу раз громче, тяжелее и беспощаднее. Тишина, в которой отчётливо звучало эхо собственной неудачи. Когда на телефон пришло уведомление, что абонент снова доступен, Шейн был уже дома. Он не думал. Он тут же набрал, забыв обо всем — о приличиях, о времени, о границах, которые они сами и возвели. Илья ответил после второго гудка. И от внезапного, сокрушительного облегчения у Шейна навернулись предательские слезы. Он так слаб. Боже, как он слаб перед этим своим личным проклятием, имя которому — этот голос в трубке. Они разговаривали. Опять. И это было словно рождественское чудо посреди кромешной тьмы, неправдоподобный подарок, от которого перехватывает дух. Илья говорил тихо, устало, но связно. О том, что отказался от московской квартиры в пользу маленькой племянницы. Что открывает трастовый фонд на её имя. Что будет помогать. И что больше никогда, никогда не хотел бы возвращаться в Москву. В его голосе, когда он произносил это, не было злости — только плоская, бесконечная усталость, как у человека, закопавшего последнюю часть себя в сырую землю. Шейн слушал, закрыв глаза, прижимая телефон к уху так крепко, что начинала болеть челюсть. Он наслаждался каждым мгновением, каждым вдохом и паузой. Впитывал звук, как умирающий от жажды — воду. И даже то, что где-то там, на фоне, раздался мягкий, вопросительный голос Светланы, окликавшей Илью по-русски, и его короткий, односложный ответ ей — даже это не задело Шейна. Почти. Он просто отметил этот факт где-то на периферии сознания, как отмечают погоду за окном. Потому что главное было здесь, в этой тонкой нити между ними. Он был слаб. Патологически, отчаянно слаб. И если Илья давал ему эти крохи — голос в телефонной трубке, обрывки мыслей о будущем, которые уже не включали его, Шейна, — он с благодарностью, с жадностью их брал. Он не требовал большего. Не спрашивал, и  не просил ничего взамен. Единственной его мольбой, беззвучно витавшей в каждом его вздохе, было: «Говори. Просто говори. Дай мне ещё немного этого. Ещё немного тебя». И пока этот хриплый, уставший голос звучал в его ухе, мир, такой тяжёлый и несправедливый, на время прекращал своё давление. Было только это. И это было больше, чем он смел надеяться. *** Илья прилетел в Монреаль, а не в Бостон. Не к нему лично, как ему бы хотелось, а на игру их команд. Десять дней. Рекордное отсутствие для капитана. Десять дней, которые Шейн отсчитывал по каплям. Они снова начали говорить. Сначала осторожно, как по тонкому льду. Простые звонки. Не видеозвонки — Шейн даже не смел мечтать об этом, хотя в самые тёмные моменты эта мысль приходила к нему, заставляя чувствовать себя подлецом. Мечтать увидеть его лицо, когда тот только что потерял отца — да, он, наверное, плохой человек. Но он отгонял эти мысли, решая разобраться с собой позже. Потом, когда станет легче. Если станет. Потом в заброшенном чате, который Шейн давно перестал проверять с надеждой, вспыхнуло уведомление. Он написал первым. Бездумное, почти рефлекторное «Спокойной ночи». И Илья ответил. Простым «И тебе». Это стало щелчком, который запустил маховик. Сначала робко, как будто проверяя границы: ссылка на спортивную статью, короткий комментарий к игре «Торонто». Потом чуть смелее: обмен мнениями о новом правиле, язвительное замечание о комментаторе, который бесил их обоих. Чат ожил. Медленно, но необратимо. И вместе с ним ожил Шейн. Каждое новое сообщение было глотком воздуха после долгого удушья. И вот — первая игра. Первая после всего. Шейн не видел Илью с тех пор, как тот улетел в Москву, но знал, что он здесь. На арене. Прямо сейчас. Перед матчем на экране телефона всплыло короткое сообщение: «Приземлился». Два слова, от которых у Шейна на мгновение перехватило дыхание. Это было не просто оповещение. Это была ниточка, протянутая через океан, через горе, через месяцы молчания. Он вышел на лёд, и «Белл-центр» взревел, приветствуя своего капитана. Но Шейн почти не слышал трибун. Всё его существо было настроено на поиск одной-единственной чёрно-золотой формы на противоположной стороне. Игра началась. И начался их новый, немой диалог — полный неловкости, невысказанных вопросов и той же старой, жгучей химии, которую не смогли убить ни время, ни расстояние, ни даже горе. Игра была странной. Напряжённой не так, как раньше. Раньше между ними была чистая, ядовитая ненависть, выливавшаяся в беспощадные силовые приёмы и ледяные взгляды сквозь забрала. Теперь всё было иначе. Те же жёсткие столкновения у борта, те же выверенные, опасные манёвры — но в каждом движении читалась не злоба, а что-то другое. Осторожность? Проверка? Это было неловко, как первые шаги после долгой размолвки, и в то же время невероятно интенсивно. Каждый их контакт на льду был заряжен двойным смыслом — публичным и глубоко личным, понятным лишь им двоим. В конце второго периода Шейн рвался к чужим воротам, чувствуя за спиной знакомый, давящий груз присутствия. Он знал, что это Илья. Не видел, но знал кожей, нервами, всем своим существом, настроенным на одну частоту. На секунду — всего на долю проклятой секунды — его внимание раздвоилось. Между защитником перед ним и тенью, настигающей сзади. Между долгом капитана и личной магнитной бурей по имени Илья Розанов. Клиффу Марлоу, воплощению грубой силы «Бостона», этой секунды оказалось достаточно. Его силовой приём был легальным, образцово-показательным и сокрушительным, как удар кувалды. Шейн не успел сгруппироваться. Тело беспомощно шлёпнулось на лёд, голова отскочила от жёсткой поверхности с коротким, кошмарным стуком. И затихло. Всё замерло для Ильи. Звуки арены — рёв трибун, свист клюшек — схлопнулись в оглушительную тишину. Он видел только это: как Шейн падает и не встаёт. Его собственные коньки, уже занесённые для отбора, врезались в лёд, резко тормозя. — Шейн! — Его крик, хриплый, сорванный, был полон такого первобытного ужаса, что даже сквозь шлем он прозвучал оглушительно. Он рванулся вперёд, забыв про шайбу, про игру, про весь божий свет. В голове пронеслись обрывки: ночной звонок, сдавленный голос из Москвы, и теперь — эта леденящая неподвижность. Он подкатил и, не раздумывая, рухнул на одно колено рядом. Его огромная перчатка повисла в воздухе, дрожа, не смея коснуться. Глаза за забралом метались по бледному, безжизненному лицу Шейна. — Холландер! — его голос превратился в надрывный шёпот, в мольбу. — Шейн, дыши, чёрт тебя дери, дыши! Он не слышал, как начался ад. Как Пайк, лучший друг Шейна, с рёвом, в котором смешалась ярость и отчаяние, бросился на Марлоу, сбивая того с ног. Как по льду разлилась волна хаоса — игроки «Монреаля» кинулись в драку, защищая своего капитана. Свистки судей тонули в грохоте. Весь мир Ильи сузился до этого пятна на льду и человека в нём. Страшная, холодная мысль — «он мёртв» — пронзила его насквозь, лишив остатков разума. Он был готов опуститься рядом на оба колена, схватить его, трясти — сделать что угодно, лишь бы это прекратилось. Но появились они. Жёлтые жилеты. Резкие, профессиональные движения медиков вырвали его из кошмара действия. — Отойди! Дай пройти! Их руки мягко, но неумолимо оттеснили его. Илья позволил себя отодвинуть. Он откатился назад, словно автомат, не сводя горящего взгляда с Шейна. Его дыхание стало частым и поверхностным, сердце бешено колотилось под грудной пластиной. Он не видел драк, не слышал криков тренера со своей скамейки. Он видел только, как медики осторожно, слишком осторожно, фиксируют шею Шейна, как они переглядываются, и в этом взгляде Илья прочитал всё, чего боялся больше всего на свете. Судья, выкручиваясь из хаотичной драки, грубо толкнул его к скамейке запасных. Илья споткнулся о борт, машинально перевалился через него и обернулся в последний раз. Его взгляд, полный немого, животного отчаяния, был прикован к носилкам, на которые уже поднимали неподвижное тело. И тут он увидел, как рука Шейна дёрнулась. Едва заметное подёргивание. И этого было достаточно, чтобы в груди Ильи вспыхнула микроскопическая, безумная надежда. Тренер что-то кричал Илье в лицо. Что-то про то, чтобы собраться, что игра ещё не закончена. Илья кивнул. Механически. Он вернулся на скамейку запасных. Сел. Сжал клюшку в руках так, что пластик треснул. Его взгляд был прикован к тому месту на льду, где всё ещё алело маленькое пятно. Его товарищи по команде украдкой поглядывали на него, видя не гнев, а абсолютную, леденящую пустоту на лице их лидера. Оставшиеся семь минут игры прошли для Ильи в каком-то сюрреалистичном тумане. Он выходил на лёд, потому что так надо. Двигался, отдавал пасы, даже сделал один бросок по воротам. Но это был автомат. Его душа, его разум, всё его существо мчалось сейчас в машине скорой помощи по улицам Монреаля. Когда прозвучал финальный свисток ("Бостон" всё-таки удержал преимущество), Илья не стал слушать поздравления, отмахнулся от журналистов. Он схватил телефон, но пальцы дрожали так, что он едва мог разблокировать экран. Он не написал. Не позвонил. Что он мог сказать? Он был капитаном команды, которая только что выиграла, и чей игрок нанёс ту травму. Он был врагом. Врагом даже в этой ситуации. Он просто стоял под душем, включив ледяную воду, и смотрел, как струйки крови с его сбитых костяшек (он даже не помнил, когда это случилось) смываются и исчезают в сливе. Но пятно на льду, то самое, алое, отмыть было нечем. Оно осталось гореть у него на сетчатке. В эту ночь он не сомкнул глаз. Он сидел в тёмном номере отеля и смотрел в окно на огни чужого города, который вдруг стал для него враждебным и страшным. Каждый звук сирены за окном заставлял его вздрагивать. Он представлял Шейна одного в белой больничной палате. Представлял его родителей, их испуганные лица. Господи, если что-то случится с Шейном, часть его самого, самая важная часть, умрёт вместе с ним. И больше никогда не будет ни игры, ни смысла выходить на этот проклятый, прекрасный лёд. *** Больница была похожа на белую тюрьму. Стерильный запах антисептика въелся в ноздри Ильи ещё с порога и уже не отпускал. Он прошёл через главный холл, не поднимая глаз, воротник куртки поднят, бейсболка надвинута на самые брови. Каждое движение давалось с трудом. Ноги, обычно такие послушные и мощные на льду, теперь были ватными. Когда Илья увидел неподвижное тело Шейна на льду, мир перестал существовать. Осталось только контрастное пятно — алое на ослепительно белом. Гул трибун, свистки, крики — всё это растворилось в оглушительном звоне в собственных ушах. Время замерло. Всю ночь после игры он провёл в каком-то онемевшем трансе. Не сон, не бдение — просто пустота, наполненная одной картиной: падение, удар, тишина. Утром он оказался у больницы, даже не помня, как добрался. Сделав глубочайший вдох, он толкнул дверь. Шейн лежал, закутанный в простыни, под капельницей, с белой повязкой на голове. Лицо было бледным, в синяках, но живым. Он смотрел на потолок, а затем медленно перевёл взгляд на дверь. — Илья… — его голос был хриплым, почти неузнаваемым. Он попытался приподняться, но слабость тут же вернула его на подушку. Илья замер на пороге, не смея сделать шаг внутрь. — Я… я хотел написать, — сокрушённо бормотал Шейн, глядя на него мутными глазами. — Или позвонить. Сказать… что я не… не там. Что я тут. И вчера, я хотел сказать... после игры... с Роуз... с ней... Всё… кончено. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и значимые. Илья почувствовал, как по спине пробежал холодок, сменившийся странным, запретным теплом. Свободен. Шейн хотел сказать это ему. Лично. После матча. Мысль о том, что Шейн собирался сообщить именно эту новость, ударила в самое сердце. И тут же, следом, подкралась низкая, малодушная радость. Грязное, эгоистичное облегчение, от которого должно было быть стыдно. Но стыда не было. Была только жгучая, животная признательность судьбе — или несчастному случаю, — что теперь на пути больше нет этой красивой Роуз. Шейн был свободен. — Но… телефон куда-то делся, — продолжил Шейн, словно оправдываясь. Он был под воздействием лекарств. Говорил медленно, растягивая слова, и всё в нём казалось размягчённым, беззащитным и невероятно трогательным. Илья стоял у кровати, не дыша. Этот сильный, несгибаемый капитан, его главный соперник и самая большая тайна, теперь был уязвимым, сбитым с толку и смешно искренним. И от этого зрелища у Ильи внутри всё перевернулось. И тогда Шейн, словно почувствовав его присутствие по-настоящему, медленно моргнул, будто фокусируя на нём зрение. Его взгляд вновь нащупал Илью, зацепился. И, не говоря ни слова, он с трудом высвободил руку из-под одеяла и протянул её. Немного неуверенно, дрожа от слабости. Илья замер. Разум кричал об осторожности, о границах, о том, что дверь не закрыта, что могут войти. Но тело действовало само. Он сделал шаг вперёд. И взял его руку в свою. Ладонь Шейна была тёплой, пальцы слабо сомкнулись вокруг его. — Лучше, — прошептал Шейн, и в его голосе была детская, ничем не прикрытая радость. — Намного. С тобой… особенно. Илья был слаб. Боже, как он был слаб перед этим глупым, скучным канадцем с самыми нелепыми и прекрасными веснушками на свете. Вся его броня, вся ярость, всё защитное высокомерие рассыпалось в прах от одного прикосновения и этого шёпота. В нём проснулось что-то дикое, первобытное и невероятно нежное одновременно — жгучее желание забыться здесь, в полумраке этой больничной палаты, и не отходить ни на шаг. Оградить его от всего мира. Помогать вставать, приносить воду, следить, чтобы он вовремя принимал таблетки, читать ему вслух его глупые спортивные книжки, просто сидеть рядом в тишине. Сломанная ключица, сотрясение и разбитая голова — всё это, как сказали врачи, было серьёзно, но не критично. Он поправится. Но Илья в тот момент понял, что его собственное «критично» измеряется теперь другими категориями. И оно целиком и полностью связано с человеком в этой больничной койке. С этим человеком, который протянул ему руку. Он хотел остаться. Не как гость. А как необходимость. Как часть процесса выздоровления. И от этой простой, ясной мысли ему стало и страшно, и невыносимо светло. Он не отпускал его руку, просто стоял, чувствуя лёгкий пульс на запястье Шейна, и слушал его ровное дыхание, постепенно переходящее в лёгкую дрёму. В этом тихом моменте не было прошлого, не было будущего, не было красивой девушки с обложки журнала. Было только «сейчас», и оно было достаточно целительным для них обоих.