Овертайм на двоих

❄️❄️❄️❄️❄️❄️❄️❄️

Когда автомобиль плавно, почти бесшумно, нырнул в подземелье бостонского особняка Ильи, Шейн почувствовал, как сжимаются его легкие. Воздух стал гуще, прохладнее, и каждый вдох отдавался неглубоким эхом в груди. Это было не похоже на уютный порядок верхних этажей. Мягкий свет фар скользил по бетонным колоннам, выхватывая на миг странные, незнакомые детали. Не интерьер — его здесь не было. Скорее, интимная механика этой жизни. Запылённый корпус старого холодильника для вина в нише; аккуратные стопки контейнеров для сезонной резины; абстрактная, в потеках масла, живопись на бетоне от протектора какой-то мощной машины. Шейн вдруг с болезненной ясностью осознал: он никогда не был в этой части дома Ильи. Даже не так — он никогда не был в этой части его жизни. В той, что наверху — с панорамными окнами, дизайнерской мебелью и картинами в тон стенам — он был. А вот здесь — впервые. Двигатель, тихий рык которого был единственным звуком последних двадцати минут, затих одним нажатием кнопки. И в этой внезапной, абсолютной тишине Шейн услышал гул. Сначала он подумал, что это отзвук дороги, эхо скорости, застрявшее в ушах. Но нет. Это была его собственная кровь. Бешеная, несущаяся по венам пульсация, заглушавшая всё. Она била в висках, в сонных артериях, ровным, громким, постыдным барабанным боем. И тогда раздался другой звук — чёткий, сухой, механический. Щелчок. Ремень безопасности Ильи отстегнулся. В замкнутом пространстве салона это прозвучало громче выстрела. Тишина после этого щелчка стала звенящей, натянутой, как струна. Она была наполнена всем: ничего не значащим разговором по дороге, тяжёлыми взглядами Ильи, которые он ловил на себе, когда тот думал, что его не видят. Илья не двигался, его руки всё ещё лежали на руле. Но его профиль в тусклом свете гаражных лампочек был напряжён, челюсть сжата. Холлендеру же в этот момент хотелось вжаться в его горло носом и вдохнуть запах его тела. Он не мог спокойно находится рядом, не мог не смотреть, не чувствовать, не осязать и снова мучиться от неудовлетворенности. Шейн хочет, безумно хочет, чтобы ему засадил этот невозможный русский, выдрал его, так чтобы на его коже остались синяки — немые свидетельства того, что всё это было на самом деле. Чтобы Илья, наконец, перестал быть призраком и стал болезненной, неоспоримой, грубой реальностью сейчас. Чтобы он сломал эту стену между ними не словами, а действием. И наплевать, что будет дальше. И тогда Илья повернулся. В полумраке гаража его глаза блестели, как у хищника. Он просто смотрел, долго и пристально. Ладонь, грубоватая и знакомая, легла на щеку Шейна. Большой палец провёл по скуле, по выступающей кости. Рука Ильи замерла, а потом медленно скользнула к затылку, оставив обжигающий след. И в этот миг всё вдруг изменилось. Выражение его лица стало жадным, завороженным, а хватка — жёсткой. Он продолжал гладить Шейна большим пальцем, и тому захотелось наклониться, и отсосать, в то время как Илья направлял бы его своей сильной рукой. Шейн поднял глаза и наткнулся на взгляд Ильи — тёмный, читающий каждую его постыдную мысль как открытую книгу. Щёки Шейна предательски вспыхнули, а на губах Ильи появилась та самая самодовольная ухмылка. «Твою мать, я люблю тебя. Так сильно люблю» — пронеслось в голове у Шейна, ощутившего, как его член принял это к сведению и воодушевился. Илья просто наклонился и прижался губами к его губам. Это был не нежный поцелуй. Это был голодный, отчаянный, давно ожидаемый контакт, в котором растворились все недели разлуки, все страхи, вся неуверенность. Шейн ответил с той же яростью, вцепившись пальцами в его куртку. Когда они, задыхаясь, разъединились, Илья не отпустил его лицо. Он прижался лбом к его лбу, закрыв глаза, и его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с дыханием Шейна. Казалось, он собирался с силами, с мыслями. Но тишина длилась лишь мгновение. — Выходи, — прохрипел Илья, и в его голосе звучала хриплая, не терпящая возражений нота. — Сейчас же. Он отстранился, распахнул свою дверь и вышел, не оглядываясь. Сердце Шейна бешено колотилось, подчиняясь этому приказу, этому тону. Он почти вывалился со своего места, спотыкаясь о порог, его ноги были ватными, а в голове гудело от этого внезапного разрыва контакта. Илья ждал его у переднего крыла, прислонившись к холодному капоту своего мощного автомобиля. В свете тусклой лампы его фигура казалась огромной, а взгляд, устремлённый на Шейна, — неумолимым. — Иди ко мне, — позвал его Розанов и Шейн сделал шаг, затем ещё один и Илья двинулся навстречу, стремительно и точно. Сильные руки схватили Шейна за бока, развернули и прижали спиной к гладкому, холодному металлу капота. Лёгкий удар, звонкий звук тела о машину — и вот он уже заперт между неподвижным железом и податливой, живой твердостью Ильи. Руки Ильи упёрлись в капот по обе стороны от его головы, снова заключив его в клетку из собственного тела. От холода металла через тонкую ткань рубашки веяло ледяным ознобом, но там, где к нему прикасался Илья, кожу жгло. — Вот так лучше, — низко сказал Илья, и его губы снова нашли губы Шейна. Этот поцелуй был уже другим. Медленным, глубоким, безраздельно властным. Шейн обвил его шею руками, вцепился в волосы, отвечая тем же. Капот слегка прогнулся под их весом, скрипнул, вписываясь в странную смесь их дыхания и приглушённых стонов. Они были посреди пустынного гаража, под безразличными глазницами камер наблюдения, прижатые к дорогой машине. И в этом не было ничего постыдного — только чистая, обжигающая необходимость. Шершавый палец Ильи прочертил путь по его шее, вызывая мурашки. Затем Илья наклонился, и его губы, а потом острые зубы коснулись места, где шея переходит в плечо. Укус. Не сильный, но чёткий. Предупреждение. В тот же мир его бёдра, всё ещё в джинсах, плотно, дразняще вжались в Шейна, прижимая его к холодному капоту машины. Шейн не стал сопротивляться. Наоборот, он выгнулся в этом захвате, подавшись навстречу давлению, и тихо закусил губу, когда волна жара от укусов и прикосновений покатилась вниз, от плеч и груди к животу и ниже. Следом уже настырные руки твердо сжали его ягодицы, и пришлось на секунду прервать поцелуй, чтобы сдавленно простонать что-то нечленораздельное. Кожа Ильи под его ладонями была горячей и гладкой. Шейн впивался пальцами в напряженные мышцы спины, водил губами по ключице, но этого было мало. Отчаянно мало. Руки Ильи поднялись к лицу, и когда большой палец, грубоватый, с едва заметной старой царапиной, снова коснулся его влажной нижней губы — Шейн не раздумывал. Он взял палец в рот, и мир сузился до этой точки контакта. Это был не просто жест страсти. Это была глубокая, почти инстинктивная потребность — взять внутрь, присвоить, растворить в себе эту частичку Ильи. Его вкус — соль, металл, слабый оттенок дорогого мыла. Шейн засосал палец с тихим, неконтролируемым стоном, прижавшись губами к костяшке. Его язык плотно обвил фалангу, исследуя каждую неровность. Глаза закрылись, все сознание утекло в эту точку соединения, он поплыл — потерял опору, гравитацию, вся реальность свелась к влажному, интимному теплу своего рта и твердому, знакомому ощущению пальца Ильи. Илья замер. Его дыхание, до этого ровное и глубокое, резко оборвалось. Он смотрел, как Шейн, его Шейн, полностью отдается этому уязвимому, почти детскому жесту. Что-то в его взгляде дрогнуло, сломалось. Самодовольная ухмылка исчезла, осталась лишь какая-то первозданная, сырая нежность. Его свободная рука непроизвольно вцепилась в край капота так, что костяшки побелели. — Боже… Шейн, — его голос прозвучал хрипло, почти неслышно, как признание, вырванное силой. Он не пытался высвободить палец, наоборот, его большой палец осторожно провел по нёбу Шейна, вызвав у того новый, сдавленный звук и судорожный спазм во всем теле, прижатом к холодному металлу. В этом жесте была и ласка, и проверка, и безмолвное изумление от той абсолютной власти, которую Шейн ему сейчас, в этот миг, добровольно отдал. Илья наклонился ниже, его губы коснулись влажного виска Шейна, шепот, горячий и прерывистый, смешался с его собственным дыханием. — Вот так… Всё хорошо, — бормотал он, не зная, что сказать, чувствуя, как его собственное тело отвечает на эту немую мольбу диким, животным откликом. Это было больше, чем просто близость. Шейн, не выпуская его палец изо рта, открыл глаза — стеклянные, полные слез от переполняющих чувств, — и посмотрел на него. В этом взгляде не было ни стыда, ни вызова. Только голод. И бесконечное доверие. И Илья не выдержал, заговорил быстро, срывающимся шёпотом, на своём родном языке: — Люблю тебя… Господи, как же я тебя люблю, Шейн. Ты даже не представляешь… я с ума схожу… Слова лились рекой, непонятные, но смысл, которых был ясен Шейну и без перевода. Потом он перешёл на английский, и его голос, обычно такой резкий, стал низким и хриплым от эмоций. — Я люблю тебя, Шейн… Люблю… Шейн слушал этот срывающийся шёпот, этот поток признаний на двух языках, и чувствовал, как в его груди что-то огромное и тяжелое — та самая глыба страхов и непонимания — вдруг раскалывается и тает. Он не мог найти слов, они утекли сквозь пальцы, оставив только самое простое, самое настоящее. — Святое дерьмо, — выдохнул он, и его голос сорвался на полуслове, стал влажным и хриплым. — Я тоже люблю тебя. Так сильно, Илья. Боже… Больше он ничего не мог добавить. Любые другие слова казались бы ложью или ненужным украшением. Вместо этого он потянулся к Илье, обвил его шею руками и притянул к себе, целуя. Илья прижимал его к холодному капоту уже не просто страстно, а с какой-то одержимой, почти разрушительной силой. Он мял его тело своими большими, сильными руками, кусал мочку уха до хруста хрящика, заставляя Шейна вздрагивать и выгибаться. Его язык обжигал шею, скользил по пульсирующей артерии, и каждый раз, возвращаясь к его губам, поцелуй становился глубже, требовательнее, как будто Илья пытался через него вдохнуть в себя саму его душу. А потом, одним резким, уверенным движением, Илья подхватил его под колени и за спину, оторвав от капота лишь для того, чтобы через мгновение снова опустить — но уже плашмя, распластав на широкой, гладкой поверхности машины, как драгоценный трофей. Холод металла впился в спину сквозь ткань джемпера, но Шейну было все равно. Весь мир сузился до фигуры, нависшей над ним. Шейн откинул голову, и другого разрешения, казалось, Илье не требовалось. Тот начал методично, почти по-хозяйски, исследовать его шею: посасывал и кусал кожу, а затем зализывал помеченные места горячим, влажным языком. В тесном пространстве между машиной и телом Ильи стало душно и жарко. Рубашка Ильи была мягкой под пальцами Шейна, а само тело под ней — твёрдым, напряжённым. Шейну хотелось большего. Быстрее. Жёстче. Он запустил пальцы в густые, светлые волосы Ильи, не направляя, а просто позволяя, давая понять без слов: да, я здесь, я готов на всё, что будет дальше. Шейн опустил глаза, почти полностью отдавшись на волю другого. Похоже, Илье действительно нравилась его кожа. Он пробовал её на вкус, прихватывал губами, оставляя на шее отнюдь не нежные, все более явные отметины. Шейн чувствовал их жжение, почти видел их у себя перед глазами: светлые кудри, прижатые к его бледной коже, грубоватые губы, оставляющие лиловые следы-засосы. Он шумно вздохнул, когда зубы Ильи царапнули его подбородок, а в ответ почувствовал, как твёрдый, набухший член через слои одежды с силой трётся о его бедро. — Тебе нравится? — голос Ильи прозвучал прямо у его уха, низко и хрипло. — Да… — выдохнул Шейн. Правда, ему нравилось. Нравилась эта потеря контроля, эта ясность простого физического желания. Илья выпрямился, его глаза в полумраке горели темным, неоспоримым огнем. Он взял руку Шейна и твердо, без колебаний, прижал её к своему поясу. — Расстегни, — прозвучал приказ, низкий, хриплый и не терпящий возражений. В этом одном слове была вся власть, вся нетерпеливая жажда и обещание того, что будет дальше. Шейн, движимый нетерпением, рванул молнию на брюках Ильи так резко, что та едва не сломалась. В нетерпении он просто засунул ладонь внутрь, в тесное, нагретое пространство между джинсами и телом, нащупывая сквозь тонкую ткань боксеров нужную ему форму и твердость. Илья резко зашипел сквозь зубы, втягивая воздух, и в тот же миг Шейн почувствовал, как с него одним ловким рывком слетает джемпер, он капризно застонал, когда ему пришлось отрваться от члена Розанова. Каким-то чудом Илья умудрился стянуть его, и теперь ткань лежала неопрятным комом где-то на холодном полу гаража. Спина Шейна всей кожей прижалась к прохладному, почти ледяному капоту, и этот резкий контраст — жар от руки в его штанах и холод металла за спиной — заставил его вздрогнуть и выгнуться дугой. Глаза Шейна сами закрылись, когда Илья впился губами и зубами в то чувствительное место, где шея переходит в плечо. Из его груди вырвался странный звук — нечто среднее между стоном, вздохом и сдавленным «да». Звук возбуждающий, непроизвольный. Он повторил его снова, когда его собственный напряженный член отозвался пульсацией, а губы, зубы и язык Ильи продолжали свою методичную работу на его шее. Шейн подцепил пальцем петлю его ремня и намеренно, медленно потерся. На этот раз застонал уже Илья — низко, сдавленно. Его крепкие бедра притиснули Шейна к холодному капоту еще сильнее. Он был твердым, целеустремленным и чертовски знакомым — именно тем, что было нужно Шейну прямо сейчас. Шейн вспомнил, каково это — чувствовать его внутри, и захотел этого с новой силой. Губы Ильи скользнули выше. Он поцеловал его в подбородок, задержался, приоткрыв рот, потом скользнул рукой по груди и ущипнул сосок, заставив Шейна вздрогнуть. Ладонь, лежавшая на его шее, исчезла, а затем коснулась его щеки, провела по линии подбородка и, наконец, нежно надавила подушечкой большого пальца на его нижнюю губу, будто проверяя, запоминая. — Открой рот. О да. Шейн подчинился и глубоко втянул в себя его шершавые пальцы. Он посасывал их, отчего Илья глухо рычал в ответ и, опустив вторую руку, начал с силой гладить Шейна через тонкую ткань штанов, сжимая его возбуждение в ладони. Шейн продолжал ласкать его пальцы языком, постанывая при мысли, что может доставить ему удовольствие даже таким простым, почти детским способом. Он представлял себе не пальцы, а нечто большее, и этот мысленный образ заставлял его двигать бедрами в такт своим действиям. Когда ладонь Ильи, наконец, крепко обхватила его член сквозь ткань, по телу Шейна пробежала судорога. Ему захотелось разорвать эти дурацкие штаны, не дававшие подобраться к коже. Возможно, он был просто пьян от желания и нетерпелив, но ему было необходимо сбросить эти штаны и трахнуть руку Розанова уже по-настоящему. Он задавался вопросом, сможет ли кончить от одной этой мысли, продолжая сосать эти чертовы пальцы. Он был почти готов. И ему было интересно, будет ли Илья против, если это случится сейчас. Но губы Ильи внезапно оторвались от его кожи. Он вынул пальцы изо рта Шейна и, к его глубочайшему разочарованию, разжал руку у него между ног. Илья с ловкостью, стянул с него брюки и спустил боксеры до середины бедер, а затем стянул все полностью вместе с обувью, оставляя на Холландере лишь носки. Его ладони плотно обхватили обнаженную кожу задницы, сжимая с такой силой, будто хотели оставить отпечатки пальцев. Шейн чувствовал себя так, словно Илья хочет его проглотить целиком — растрепанного, заляпанного, со следами поцелуев, уже совершенно потерявшего голову от желания. — Шейн, боже… Я так хочу тебя. С самой первой минуты, как увидел… — голос Ильи был хриплым от страсти. Он опустился перед ним на колени на холодный бетонный пол, и этот жест — властный, почти поклоннический — заставил сердце Шейна бешено колотиться. Илья мягко погладил его голень, а затем поднял взгляд снизу вверх. В тусклом свете его улыбка, белозубая и чуть хищная, казалась одновременно нежной и обещающей нечто совершенно непотребное. — Ты идеальный. Шейн, дрожащей рукой, коснулся его щеки, грубоватой от щетины. И в этот миг дыхание перехватило у него в груди, потому что Илья наклонился и провел широким, горячим языком по его животу, от лобка до самого низа грудной клетки. Этот влажный, медленный путь был как электрический разряд. А затем — Илья взял в рот его член, и Шейн резко вскинул голову, упираясь затылком в капот. Одновременно ладонь Ильи скользнула между его ног сзади, и Шейн чувствуя, как от этого простого действия по спине пробегают мурашки. Он был готов — он приготовился в отеле перед этой встречей, в ванной, с тщательностью и нервной дрожью, уже тогда предвкушая и боясь этого момента. Но эта подготовка была механической. А вот это — когда Илья сам, с его помощью, готовил его — было в тысячу раз более интимным и выбивающим почву из-под ног, как скользкие пальцы — один, второй, а затем и третий — настойчиво, но без спешки начинают пробираться внутрь, растягивая, готовя. Первое проникновение всегда было неожиданным: приятным и болезненным одновременно. Тугие мышцы поддавались, несмотря на сладкое жжение. Двойное ощущение — влажный, туго обтягивающий жар спереди и это настойчивое, заполняющее давление сзади — лишило его дара речи. Он мог только хрипло выдыхать, впиваясь пальцами в волосы Ильи, отчаянно пытаясь сохранить хоть каплю самообладания, которая таяла с каждой секундой. В голове стало пусто, и Шейн прошептал: — Боже, твой рот. Илья… Яички болезненно поджались, а ноги сами собой разошлись ещё шире, открываясь навстречу руке капитана «Бостон Рэйдерс». Его пальцы теперь уже уверенно, без преград, двигались внутри. Шершавый палец Ильи раз за разом задевал простату, от прикосновения к которому в висках Холландера пульсировало белым светом. Шейн видел, как запали щеки Ильи, слышал влажное, хриплое сглатывание, ощущал, как его втягивают всё глубже. Он запрокинул голову на холодный капот, закрыв глаза, но не мог оторваться от этого зрелища — от собственного тела, принимаемого этим ртом с такой жадной, почти болезненной самоотдачей. Он двигался без остановки, и каждый раз, когда головка его члена задевала заднюю стенку горла Ильи, по спине Шейна пробегала судорога. В конце концов, он не выдержал и сжал его затылок ладонью, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. Он охал и стонал, его ноги дрожали от напряжения, а мозг медленно отключался от всего, кроме этого нарастающего, неумолимого давления внизу живота. Он трахал его рот, а пальцы Ильи продолжали свою работу внутри — это был замкнутый, совершенный круг наслаждения, сводящий с ума. Вонзив пятки ему в поясницу, Шейн выгнулся дугой, на последнем, отчаянном толчке глубоко в его глотку, и кончил. Перед глазами взорвался калейдоскоп из слепящих белых и цветных пятен. Ощущение было таким всепоглощающим, что он, чувствуя себя абсолютно выжатым, просто повалился на капот, едва удерживаясь на локтях. Воздух ворвался в лёгкие резким, обжигающим холодом. Илья коротко улыбнулся, вытащил из кармана презерватив, ловко натянул и, закинув ноги Шейна себе на плечи, нашел пальцами влажный, подготовленный вход. Одним ровным, неторопливым, но неумолимым движением он вошёл в него. Шейн был готов и растянут его пальцами, но, чёрт, Илья всегда был крупным парнем. И сейчас Шейн чувствовал внутри себя каждый его сантиметр. Это было всё то же знакомое, подавляющее заполнение. Мокрый от пота, Илья входил до самого конца, а Шейн толкался ему навстречу, впуская и пытаясь расслабиться, хоть это и давалось с трудом. Казалось, он растягивает его сильнее, чем кто-либо когда-либо, и ощущение граничило между болью и наслаждением. По лицу Ильи, искажённому напряжением, стекали капли пота. Он замер на мгновение, его дыхание было тяжёлым. — Ты в порядке? Ну почему он вечно об этом спрашивает в самый неподходящий момент? — Да, — выдохнул Шейн, его голос звучал хрипло. — Двигайся. Давай уже. Стиснув его бёдра, Илья сделал очередной, уже более уверенный и глубокий толчок. Шейн наблюдал за его лицом — сдвинутыми бровями, полуприкрытыми глазами, влажными губами. Ничего не мог с этим поделать. Он такой чертовски красивый, особенно когда теряет контроль. Движения ускорились. Его яйца звучно шлёпались о кожу Шейна с каждым толчком. Илья прижимал его колени к груди, меняя угол, и каждый раз головка его члена задевала простату, посылая по всему телу Шейна электрические разряды. Его ягодицы подрагивали, внутри было невыносимо влажно, горячо, и всё пульсировало от этой сладкой, почти болезненной полноты. Шейн охал с каждым новым рывком, слишком потерянный в ощущениях, слишком настроенный на одного Илью, чтобы испытывать хоть каплю смущения. И у него снова встало. Чёрт возьми, это было невероятно. Возбуждение, не успев сойти на нет, накатило с новой, яростной силой, подстёгиваемое каждым движением тела, вгоняющего в него себя снова и снова. — Потрогай себя. Давай же Шейн. Для меня. Его губы прижались к икре Шейна, ладони сдавили бёдра так, что могли остаться синяки, и он стал вбиваться в него с новой, почти неистовой жёсткостью. — Тебе же нравится? Нравится, когда я тебя так трахаю? О боже, да, нравилось. Шейн всё ещё с трудом свыкался с мыслью, что этот Илья — тот самый, что любит грубый, властный секс и грязные разговоры во время него — реален. Вместо ответа он обхватил свой снова набухший член, пытаясь подстроить движение руки под его яростный ритм. Его кулак двигался вниз как раз в тот миг, когда Илья рывком входил в него до предела. Пот стекал по лицу Ильи и капал на грудь Шейна, смешиваясь с его собственной испариной. Кожа липла к холодному металлу капота и к раскаленному телу над ним. И тогда Шейн почувствовал это — очередная разрядка, острая и неизбежная, снова подбиралась слишком близко. Каждое движение Ильи с пугающей точностью било прямо по простате. Когда краем сознания Шейн понял, что вот-вот кончит, этот сукин сын вдруг отпустил его ноги и перехватил его руку на члене. Шейн попытался вырваться, ослепленный отчаянной, животной жаждой. Он был на грани. Но Илья был сильнее. Он завёл руки Шейна за голову, прижал его запястья к холодному капоту и, не сбавляя темпа, снова вошёл в него с такой силой, что у того перехватило дыхание. Его губы грубо прижались к губам Шейна, и в этот миг всё внутри него взорвалось. Оргазм накрыл сокрушительной волной — Шейн кричал в его рот, вырывался, выгибался, сходя с ума от чистой похоти, дикого облегчения и… благодарности. Конвульсии долго трясли его, пока он, дрожа всем телом, не обмяк, прильнув к Илье в немом изнеможении. Илья лизнул его губы, замер на секунду, и тогда собственная судорога прошла по его телу. Он кончил, глухо застонав прямо в его рот, и это ощущение пульсации внутри стало последней каплей. Без сил, он рухнул на Шейна, тяжелый и потный, и коснулся его губ уже нежным, почти неслышным поцелуем. Твою мать. Шейн не мог пошевелиться. И не хотел. Пока они пытались отдышаться, пот и сперма склеили их кожу. Член Ильи медленно выскользнул из него. Руки Шейна всё ещё были за головой, но тот уже не держал их, а лишь переплел свои пальцы с его пальцами. Он лизнул его влажную, засосанную шею и прошептал хрипло: — Я скучал. Шейн тоже, и это невозможно описать словами. И он никогда ещё не зависел от кого-то настолько. И его поражало, насколько ему это… нравилось. Нравилось? Он любил это. Шейн не ответил. Честно говоря, просто не смог бы. Они лежали на капоте, в прохладном полумраке гаража, не в силах пошевелиться, просто лаская друг друга дрожащими руками и дыша в унисон. Запах его кожи, металлический привкус его пота на губах, его волосы, колющие щеку — всё это ощущалось на удивление… правильно. Шейн обнял его, прижимая к себе, и наконец, позволил телу просто чувствовать, отогнав прочь все мысли. *** Все оставшееся время перед финалом капитан «Монреаль Вояжерс» провел в потёртой футболке «Бостон Рэйдерс» и полных тишины объятиях в его огромной, минималистичной спальне с видом на ночной Бостон. Никаких разговоров об игре. Только дыхание, тепло и абсолютное, немое понимание. Весь день Шейн провёл в нервной лихорадке. Вечером он сидел в затемнённой VIP-ложе, но не видел трибун, не слышал гимна. Он видел только лёд и на нём — номер 81. Каждый выход Ильи заставлял его сердце замирать. Он не болел — он жил каждым его движением, каждым броском, каждым жёстким приёмом, в который тот шёл без колебаний. Это была не игра. Это была битва. И Илья вёл её с холодной, хищной грацией, которая заставляла трепетать не только соперников, но и Шейна, сидевшего за стеклом. Когда в конце третьего периода финальная сирена оглушила арену, возвестив победу «Бостона», трибуны взорвались и Шейн вскочил, и слёзы текли по его лицу беззвучно, от переполнявшей его гордости и облегчения. Он выиграл. Илья выиграл. Илья появился уже глубокой ночью. Дверь в дом открылась с лёгким скрипом, и он вошёл, опираясь на косяк. На нём была мятая майка чемпионов, набекрень сидела бейсболка с эмблемой Кубка Стэнли, а в руке он небрежно тащил бутылку дорого шампанского, которую смешно уронил на паркет, когда он попытался снять кроссовки. — Я … пьяный, да… — выдохнул он, слова слегка заплетались, но глаза, блестящие, как два уголка ночного неба, были ясными и невероятно счастливыми. — Ты только что выиграл Кубок Стэнли. Ты имеешь право, — прошептал Шейн, подходя к нему. — Во второй раз. Это важно! — подытожил Илья и снял, наконец, кроссовки. Шейн не ответил. Он просто рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который шёл из самой глубины. Он подошёл, подхватил Илью под руку, отведя от валяющейся на полу бутылки, и помог дойти до дивана. — Ты только что выиграл Кубок Стэнли, — сказал Шейн, усаживая его и снимая с него дурацкую кепку. — Во второй раз. Ты имеешь право быть пьяным и глупым, и счастливым. Илья, обмякнув на подушках, ухмыльнулся. Он потянулся и запустил пальцы в волосы Шейна. — Люблю тебя, — просто сказал он, и в этом слове была вся история последних часов — пустоты, где не хватало одного единственного взгляда после победы и награждения. — Всё время искал тебя глазами. —Я тоже люблю, — шепнул Шейн, прижимаясь лбом к его плечу, вдыхая смесь дорогого алкоголя, пота и чистого, знакомого запаха его кожи. Илья откинулся, изучая его лицо. Пьяная важность внезапно отразилась в его позе. —Так-так, Холландер, — начал он с преувеличенной серьёзностью. — Хочешь заняться любовью с двукратным обладателем Кубка Стэнли? Шейн приподнял бровь, стараясь сохранить невозмутимость, но уголки его губ дрогнули. — Возможно, — ответил он, делая вид, что раздумывает. — У меня такого… опыта ещё не было. — Ты такой скучный! — Илья фыркнул, но его глаза смеялись. Он притянул Шейна ближе, так что их носы соприкоснулись. —У меня вот было. И знаешь что? — он понизил голос до конспиративного шёпота, и его дыхание, пахнущее мятой и шампанским, коснулось губ Шейна. — Это великолепно. И тут Шейн не выдержал. Он рассмеялся снова — открыто, звонко, от души. Потому что он, именно он Шейн Холландер, был двукратным обладателем этого самого, чёртова кубка, с которым у этого наглого русского было! Никогда, никогда он не чувствовал такого головокружительного, всепоглощающего счастья, как в эту секунду — в полутьме роскошного дома в Бостоне, с этим пьяным, уставшим, сияющим чемпионом, который смотрел на него так, будто только что выиграл не Кубок, а что-то неизмеримо большее. —Я люблю тебя, — сказал Шейн, уже не скрывая улыбки и целуя его в уголок рта, — Люблю… — он замолчал, глядя ему прямо в глаза. Ответом ему стал поцелуй — уже не пьяный и неуклюжий, а медленный, глубокий и бесконечно трезвый в своей нежности. Где-то там, внизу, город ликовал. А здесь, наверху, в тишине над городом, они праздновали свою, личную, ни с чем несравнимую победу. *** Семнадцать месяцев спустя. Игра была проходной. Домашняя, против середняка конференции, без особого ажиотажа в прессе. Такие матчи часто сливаются в одну длинную монотонную серию — выезд, домашняя игра, снова выезд и так далее. Но Шейна это, конечно, не расслабляло. Он выходил на лёд с привычной, заученной до автоматизма сосредоточенностью. Каждый выход, каждый сдвиг, каждый силовой приём — всё было выверено, подчинено холодному расчёту. Он отдавался игре всецело, потому что иначе было нельзя. Хоккей был его якорем, его единственной константой во всем этом хаосе. На трибунах, он знал, сидели его родители. Они приехали, как делали это пару раз за сезон, и это добавляло ему спокойной, тёплой уверенности. А где-то за сотни километров отсюда, в Оттаве, был Илья. «Кентавры» наконец-то подписали его, как он и хотел, дав долгосрочный контракт. И теперь между ними было не целое море неопределённости, а всего лишь полтора часа по шоссе 417. Они были вместе. Если так можно было назвать их график, разорванный в клочья сезоном. Илья купил дом в пригороде Оттавы — уединённый, с большими окнами и, ужасно скучным, по мнению Ильи, но своим садом. Они выкраивали время, как могли: случайные ночёвки между играми, редкие выходные, когда графики чудесным образом совпадали. Это было неидеально. Иногда это было просто чертовски сложно и утомительно. Но это было возможно. И в этой возможности была вся разница. Буквально за пару часов до выхода на лёд Шейн разговаривал с ним по телефону. Илья ехал с утренней тренировки, голос его звучал устало, но оживлённо. — Я просто говорю, что после двух часов на трассе я заслужил что-то большее, чем твои пресные куриные грудки. Так что пицца. И точка, — ворчал Илья на том конце провода. — Убьешь свой желудок, — парировал Шейн, прижимая телефон плечом к уху, пока завязывал шнурки. — Зато умру счастливым. — Не в мою смену. — Я согласен на пиццу. Но с сельдереевым смузи. — Тогда пицца — с двойным пепперони! Они спорили о еде. О еде, Карл! Потому что Илья ехал к нему. В Монреаль. На два драгоценных, вырванных у календаря дня. И этот простой, бытовой спор о еде грел Шейна изнутри надежнее, чем любая предматчевая напутственная речь. Это был якорь в другой реальности — той, где есть не только лёд, свистки и давление, но и общий диван, дурацкие споры и чьи-то тёплые руки на пояснице посреди ночи. И сейчас, выполняя разминку, Шейн поймал себя на мысли, что считает не только минуты до конца периода, но и часы до того момента, когда он сможет выйти с арены, отключиться и просто быть. Не капитаном «Вояжерс», а просто Шейном. К которому едет просто Илья. С пиццей. И это знание придавало его сосредоточенности странный, дополнительный оттенок — не просто обязанности, а нетерпения. Он отработает эти три периода. Чисто, профессионально, без сюрпризов. Потому что после этого его ждало кое-что гораздо более важное. Игра была уже не просто проходной — она становилась тоскливой. «Вояжерс» вели 2:0, играли от обороны, и гул трибун напоминал скорее фоновый шум холодильника. Шейн, как всегда, был в эпицентре — пасовал, перехватывал, сдвигался. Он вколачивал в лёд всю свою энергию, пытаясь заглушить нетерпеливое ожидание конца матча, за которым маячили два дня тишины в их доме. Счастливая рутина. И вот, за минуту до перерыва, когда Шейн нёс шайбу вдоль борта, цепляясь краем глаза за знакомые лица родителей в своём секторе, он уловил смазанное движение на трибунах. Не просто шевеление — волну. Ропот, который начался где-то в первом ряду и покатился дальше, как круги по воде. Зрители в его поле зрения дружно повернули головы не в сторону ворот, а куда-то в бок, к проходу. Даже судья у ворот на секунду отвлёкся. Шейн пронёсся мимо, сбросил шайбу партнёру и позволил себе беглый взгляд через плечо. И у него перехватило дыхание. По проходу первого ряда, с невозмутимым видом короля, прогуливался Илья Розанов. Но это был не тот Илья, которого знала НХЛ. На нём была символика «Монреаля» — кепка и полноценная игровая джерси. И не абы какая. На спине красовалась фамилия H O L L A N D E R и номер 24. Его джерси. Его номер. Размер, очевидно, был на два больше нужного, и широкие плечи Ильи растягивали ткань так, что швы грозили лопнуть. В руке он размахивал дурацким сине-бело-красным флажком. Не сбавляя шага, Илья дошёл до сектора, где сидели родители Шейна. Там было одно-единственное свободное место, Илья кивнул Дэвиду, тот в ответ хитро подмигнул и подвинулся, освобождая пространство. Гигант в джерси «Вояжерс» вальяжно опустился на сиденье, как будто, так и надо. Юна что-то сказала ему, и Илья, улыбнувшись, наклонился к ней, чтобы лучше расслышать. В голове у Шейна что-то щёлкнуло. Они знали. Они не просто знали — они подготовили ему место. Это было спланировано. Илья не просто зашёл на игру — его ждали. А потом Илья заметил, что Шейн, замерший в десяти метрах от борта, смотрит на него, открыв рот. И Розанов поступил в своей фирменной манере. Он поднял флажок, ткнул им в сторону Шейна, а потом, широко ухмыляясь, крикнул что-то, чего не было слышно из-за стекла, но по артикуляции ясно читалось: «Давай, капитан! Забей!» И в этот момент оператор на арене, наконец, сообразив, на кого наведены все телекамеры, вывел картинку на гигантский центральный экран. Двадцать тысяч человек увидели Илью Розанова, нападающего «Оттавы», сидящего в фанатском секторе «Монреаля» в джерси их капитана. На арене повисла секундная тишина, а потом её сменил оглушительный, смешанный рёв — удивления, восторга, непонимания. Кто-то свистел, кто-то орал от восторга. Илья, увидев себя на экране, не смутился. Он медленно поднялся, повернулся к камере спиной, чтобы все могли вдоволь наглядеться на фамилию HOLLANDER и номер 24 на своей широкой спине. Затем он обернулся, указал большим пальцем на эту самую фамилию, потом — прямо на Шейна на льду, и развел руки, как бы говоря: «Ну? Я пришёл поболеть за своего парня. Есть вопросы?» Это было настолько нагло, настолько гениально и настолько… эпично, что у Шейна внутри что-то перевернулось. Паника, шок, ужас — всё это растворилось в одном спонтанном, громком смехе, который вырвался у него прямо на льду. Он стоял, опустив клюшку, и хохотал, глядя на этого безумного, прекрасного идиота, устроившего публичный камин-аут прямо посреди его домашней игры. Когда прозвучал свисток на перерыв, и Шейн, всё ещё давясь смехом, подкатил к самому борту у своего сектора, Илья уже ждал. Он облокотился о стекло, и его улыбка стала мягче, приватной. Он поднёс ладони к губам, а потом, с преувеличенным пафосом, послал Шейну воздушный поцелуй. «Вот ведь мудак», — подумал Шейн, чувствуя, как жар разливается по щекам. Но сердце билось не от стыда, а от чего-то совершенно другого. От дикой, безумной, всепоглощающей радости. Потому что он безумно его любил. Именно таким — наглым, театральным, безбашенным и бесконечно преданным. И этот идиотский, громкий, публичный жест был лучшим признанием, какое только можно было представить. Вот такой камин-аут. С помпой. И в правильном джерси.