Расправляя крылья

Красный цвет взрывается перед глазами. В горле застряли крики. Мозг или та субстанция, которая осталась на его месте, посылает в каждый нерв импульсы боли, непонимания и отчаяния. Хрипы, всхлипы, бульканья биологических жидкостей сотрясают тело, прежде чем разорванные, словно хрупкий лист пергамента, легкие снова заработают и протолкнут через глотку судорожный вдох, холодящий зубы. Кисель – скорее всего обычная кровь – липкий, быстро сохнет и оставляет темные пятна, зудящие и стягивающие кожу. Рука приподнимается. Она дергается одну секунду и безвольно падает обратно, не совсем прикрывая вспоротый вражеским штыком живот, но по крайней мере не давая веревкам кишечника и задетой в той же атаке селезенке вывалиться на померзшую инеем землю. Ему осталось недолго и рядом нет никого, кто засвидетельствовал бы его последние мгновения. Это грустно, но не более того. Он не сожалеет о своей приближающейся галопом гибели. Ему лишь жаль тех, кто останется жить без него.  Ах! Прости меня, мама. Прости, отец. Прости, брат. Я не смогу вернуться домой. Простите...и прощайте. С трудом – зачем он вообще тратит энергию на такое бессмысленное занятие? – он приоткрывает один глаз. Перед ним только расплывающиеся линии оврага и чей-то труп, лежащий на боку, словно решивший вздремнуть перед следующим броском на территорию врага. Возможно, это один из его товарищей, с которым он был слепо отправлен в бой, а возможно это тот самый человек, подписавший ему смертный приговор. Он не может распознать, одет ли тот в японскую форму и принадлежат ли юные черты лица, искаженные отзеркаленным ужасом, кому-то знакомому. Он отворачивается и снова делает глупость, заставляя свое тело лишиться опоры и упасть на землю, лицом к небу. Ночь на острове Токоями прекрасна. Звезды – кристаллики, разбросанные по черному полотну, сверкающие и такие далекие. В городе таких без телескопа не разглядишь, как бы ты не старался. Помимо звезд на небе застыло еще кое-что интересное – северное сияние. Здесь, на этом нелюдимом и холодном острове он впервые увидел это явление. Каждый вечер перед отбоем он выходил из штаба, чтобы запечатлеть в памяти этот неповторимый танец света. Теперь же северное сияние само вышло к нему, чтобы попрощаться; оно же станет последним увиденным зрелищем перед тем, как вечная тьма заберет его в свои ласковые объятия. Зеленоватые змеи извиваются на небосводе, так безмятежно и прекрасно. Нет, они не совсем зеленые, просто его больным глазам трудно уловить весь спектр природного чуда. Он знает, что на самом деле зеленый плавно перетекает в белый, синий, красный и фиолетовый, смешиваясь словно краски на палитре художника. Какая же прекрасная все-таки ночь!  Сухие губы дергаются, улыбка разрастается сама собой. Тело солдата немеет, боль отступает на второй план, в голове остается только статика и зеленый цвет. Зрение размывается, зеленый медленно сменяется черным по краям - морозная ночь поглощает детей Авроры. Его дыхание становится тише, почти неощутимым. Где-то вдали слышен гул, возможно, это остатки боя или просто шум океана, разрывающего береговые скалы. Все это кажется таким далеким, несущественным. Наконец-то я отдохну. Гул тише, гул громче. Гул – крик. Вид на кристаллы и переплетенных в клубок змей перекрывает чье-то лицо. Ее волосы выбились из-под повязки, местами форма порвалась, а некогда белоснежный фартук побагровел, впитав в себя слишком много чужих страданий. Слезы-жемчужинки катятся по ее бледным щекам и падают ему в рот, как горький эликсир. Ее руки нежные, но также – отчаянные. Они сжимают его воротник до треска швов, встряхивают его; голова бессильно мотается из стороны в сторону, подчиняясь законам физики и его безучастности. Северное сияние больше не видно. А жаль – ведь это могла быть красивая смерть! Его душа устремилась бы к душам павших воинов, чтобы смотреть на поле боя с высоты птичьего полета. Ладошки, слишком маленькие, обхватывают его щеки с обеих сторон и заставляют смотреть на нее. Она что-то говорит, кричит, шепчет. Неужели я снова не получу желаемого, мой маленький милый Ангел? Мир вспыхивает золотом. Сотни бабочек, переливаясь чешуйками, поднимаются в воздух, кружатся над его телом, а затем летят к небу, к свободе, вместе с его болью, и отвечают ему: – Нет. . . . . . Просыпается Шунзен уже не в овраге. Тусклая желтая лампочка освещает знакомые металлические стены их корабля. Слышатся стоны и тихий плач – обычное дело в их роте. Он разминает пальцы, по очереди поднимает конечности. Он чувствует, что сил хватит, чтобы встать с койки и прислониться к стене; он делает именно это. Опустив глаза вниз, он видит, что его органы снова на месте, а на животе не осталось даже маленького шрама. Как будто и вовсе не было никаких страданий и предсмертного прощания с космосом, предназначенного лишь для ушей ветра. Он оглядывается. Комната полна солдат. Большинство из них без сознания, некоторые, как и он, бодрствуют. Они сидят напряженные, с лихорадочными глазами, избегая лишних движений, будто боятся привлечь нежелательное внимание. Каждый из них знает протокол: если ты можешь стоять и держать в руках оружие, значит, твое место на передовой. И никто не станет спрашивать, готов ли ты.  Как по сигналу, за дверью слышится ритмичный стук шагов. Он смотрит, как солдаты суетливо заворачиваются в тонкие простыни или свою одежду, стараясь спрятаться от надзирателя. Они пытаются изобразить бессознательность, хотя прекрасно понимают, что доктор Мори раскроет их притворство, стоит ему лишь бросить взгляд в их сторону. Ему хотелось бы поступить так же, но ни сил, ни желания нет. Он слишком устал. Доктор резко распахивает дверь – он никогда не стучит. По левую руку от него стоит медсестра Элис, как всегда тихая и безразличная, пока ее мастер не даст команду. Они проходят в центр, высматривая дееспособных солдат, словно выбирают товар на рынке. Пока дверь не закрылась, в комнату проскальзывает еще одна юркая фигура: маленькая девочка. Ее взгляд метается от койки к койке. Он видит, как под ее усталыми покрасневшими глазами пролегают тени. Вина и сожаление горят на её лице. Когда она находит его, ее плечи заметно расслабляются. Она дарит ему вымученную улыбку, но та остается без ответа. Он хмурится. Она продолжает смотреть на него в надежде на утешение, хоть на капельку былого доверия, но Шунзен слишком опустошен, слишком зол на себя, на нее, на Мори, на эту дурацкую безвыигрышную войну. Их местный Ангел понимает его отказ без слов. Она трусит к доктору, который оглядывается на нее на мгновение, прежде чем вернуться к осмотрам. Она тихо опускает голову, и в этом положении она не сильно отличается от Элис. Это сходство вызывает у него лишь тошноту. Шунзену хочется вскочить, вцепиться ей в плечи и остервенело требовать ответов на незаданные вопросы. Что изменилось?  Он помнит, как при первой встрече его сразу же посетила мысль о том, что ей бы следовало вернуться в конфетный магазин, есть леденцы и волноваться о том, как бы не получить кариес, а не слоняться по окопам. Когда ты стала такой, Ангел? Кто эта незнакомка со слишком печальным взглядом и дрожащими руками? Куда делась та невинная, озорная и решительная девчонка, которая с упоением слушала мои рассказы и мило смущалась, получив в подарок золотую заколку – символ дара, не раз спасший мне жизнь? Или, еще лучше: Почему от одного только твоего вида по моему позвоночнику пробегает дрожь ужаса? Куда делось мое – наше – благоговение, благодарность за второй (и третий, и четвертый, и сотый) шанс...?  Когда моя борьба за жизнь и за возвращение домой перевесили в пользу этого тупого принятия и ожидания неизбежного провала? На языке вертятся ядовитые обвинения, которые он, тем не менее, сдерживает. Откуда она может знать? Ведь она всего лишь ребенок. Глупо злиться на ребенка за то, чего она не делала специально, за то, чем она даже никогда не хотела заниматься в первую очередь. Она – ребенок, но...Он просто хотел насладиться северным сиянием. Зачем тебе надо было возвращать меня обратно в этот порочный замкнутый круг? Почему это должна быть именно ты? Война добралась до него и до его шаткого разума. Слишком уж часто он оказывался на грани. Слишком много раз она его оттуда оттаскивала, и после каждого раза, когда бабочки заполняли его тело новой плотью, костями и кровью, он чувствовал, что постепенно теряет частичку себя. Имеет ли он вообще право называть себя все еще человеком после всех ее манипуляций? Осталось ли в этом теле что-то оригинальное, что его мать бережно вынашивала в себе девять месяцев? Или Тачихара Шунзен умер давным-давно, под первым взрывом, оставив после себя лишь сшитого из мистического света двойника? Голова идет кругом. Пустой желудок сжимается, оставляя неприятный привкус желчи во рту. Он с силой трет виски. Он так устал от этой двойственности: от страха перед кем-то, кто раньше вызывал нежность, от жалости к кому-то, кто теперь вызывает первобытный ужас. Откуда-то доносится звуки споров, отвлекая его от каши в голове. Шунзен резко поворачивается на шум. Доктор Мори стоит перед солдатом. Тот выглядит здоровым, если не считать перевязанной руки. Это нехорошо: он не может сражаться в таком состоянии, а у армии нет времени лечить его. Остается только один способ быстро все исправить. Раненый солдат понимает свое положение, он бледнеет с каждой секундой, его мольбы становятся громче и отчаяннее. Доктор Мори протягивает руку, и Элис услужливо вкладывает ему в ладонь скальпель. Еще через мгновение из шеи солдата начинает хлестать фонтан свежей крови. Мори холодно наблюдает, как дергается солдат в предсмертных муках. Затем он хватает стоящую чуть позади Ангела за руку и практически швыряет ее к постели умирающего. Все в казармах наблюдают за их взаимодействием в немом ужасе, уже зная, что произойдет. – Исцели его, – приказывает доктор. Шунзен смотрит, как Ангел подчиняется. Из ее тела внезапно вырываются бабочки, которые окутывают раны солдата, а затем так же внезапно исчезают. Исцеленный солдат сворачивается калачиком, зажимает уши руками и начинает панически кричать: – Уйди, не трогай! Оставь меня в покое! Мори переходит к другому человеку, а Ангел застывает на месте, продолжая наблюдать за крахом мужчины. Остальные солдаты заметно прижимаются к стенам, подальше от нее, словно это ее рукой скальпель только что без колебаний рассек их сослуживца, как мясник, разделывающий тушу скотины. Удачное сравнение. Мы все здесь как стадо овец. Ни у кого из нас нет выбора, нет свободы. Ни у меня, ни уж тем более у нее.  Он был мечтателем, наивным дураком, который оказался слишком слаб, чтобы выполнить простое обещание, а теперь она осталась совсем одна в этом жестоком, обозлившимся мире. С влажными и пустыми глазами и кровью покрывающей лицо тонким слоем. С невысказанным криком о помощи, который все игнорируют. Анг.. – Йосано, у нее вообще-то есть имя, как и у всех остальных, – этого не заслужила. Но что я могу сделать? Кругом война, и единственный выход – смерть. А с ней на нашей стороне нам это не светит.  Доктор Мори подходит к нему. Это уже просто формальность. – Здоров, – выносит он вердикт, едва взглянув на Шунзена поверх документов. – Разведчики заметили танковую колонну, приближающуюся с северо-запада. Собирайся, отправишься в составе отряда командира Сато. Выход через пятнадцать минут. Человек против танка. Броня против плоти. Очередная неравная битва. Таков ли будет мой конец? Разорванный на части снарядами, раздавленный пятидесятитонным монстром или добитый пулей, если танкисты проявят достаточно человечности, чтобы оказать подобную милость врагу? Появится ли она, чтобы снова спасти меня в последний момент? Выдержу ли я ее справедливость еще один раз? Мори уже давно перешел к следующему солдату, раздавая приказы о распределении в горячие точки, словно он не доктор, а какой-то генерал. Главный пастух нашего стада. Кто дал ему такую власть? Почему одно его слово стоит жизней всей 356-ой пехотной дивизии? Это ведь он привел ее сюда. И он же удерживает нас в ловушке, когда уже всем ясно, что победы не будет. Это все из-за него. Шунзен встает и оцепенело надевает форму. Его движения автоматичны, привычные действия не требуют мыслей. Разум витает где-то далеко, словно он уже покинул тело и наблюдает за происходящим со стороны. Он достает свой пистолет. Тот тяжелый, но металл – родная стихия Шунзена, поэтому близость к нему даже немного успокаивает. Он чувствует себя увереннее с оружием в руках. Оно дает ему выбор: бороться до последнего или закончить всё прямо здесь и сейчас, одним нажатием на курок. Он медленно проверяет обойму, слышит тихий металлический щелчок, когда она защелкивается на месте, и направляет дуло в свою цель. Выстрел раздается слишком громко, прерывая бормотание и молитвы солдат. Вот это кажется правильным, справедливым, а не бабочки или северное сияние: огромное красное пятно, расплывающееся по спине доктора Мори.  Мужчина хрипит, пытается обернуться. Шок на его лице не скрывают ручейки крови, стекающие по подбородку, когда он встречается взглядом с Шунзеном, все еще держащим свою руку с оружием вытянутой. – Тц. Ублюдок, – с недоверием усмехается Мори и тут же закашливается. В этот же миг с медсестрой Элис происходит что-то странное: она начинает светиться и взлетает к потолку. В ее руках материализуется гигантский шприц, который она направляет в сторону нападающего, словно разящее копье. Шунзен никогда не видел у нее такого выражения лица: ярость и гнев, желание стереть его в порошок. Фурия бросается на Шунзена, но он легко уклоняется: ее движения медленные, в животе образовалась дыра, отражая ранение Мори, но, в отличие от человека, она не истекает кровью; она всего лишь существо, родившееся из пустоты и мысли. – Йосано-кун.... – зовет Мори тем временем, зажимая раны руками. Он спокоен, но раздражен. Он знает, как важно не паниковать, даже несмотря на то, что лужа крови под ним растекается слишком быстро. Девочка, все ещё стоящая перед покачивающимся солдатом, отмирает. Она спешит к мужчине, но Шунзен оказывается быстрее, вставая перед ней и загораживая ей вид. – Не надо, – просит он – Не делай этого. – Н-но... Ее глаза метались от Шунзена к Мори и обратно.  – Не надо, – повторяет он, отчаянно пытаясь найти слова, чтобы убедить ее не вмешиваться, несмотря на то, что только она могла спасти этого жалкого жестокого человека; найти слова, чтобы убедить её закрыть глаза на страдания того, кто тоже хочет жить. Элис падает и пытается доползти до него или до Йосано. Дыра в ее животе уже разрослась до груди и продолжает дальше распространяться по всему телу. Она издает животный крик, скребя ногтями по полу. Мори вторит ей, выкрикивая имя девочки и угрозы. Шунзен накрывает уши Йосано своими руками и прижимает к себе. Она маленькая и теплая, и он чувствует, как она трясется всем телом. Рыдания, страх, а может быть даже смех? На этот раз он останется рядом и станет той надежной опорой, в которой она нуждается. – Это моя вина, а не твоя. Пожалуйста, не думай об этом, – шепчет он, раскачивая их из стороны в сторону. Раздается еще один выстрел, за ним следующий, затем еще и еще. Звуки сливаются, комната наполняется густым дымом и резким запахом пороха. Шунзен вздрагивает, оглядываясь вокруг. Солдаты, почти все, кто находился в лазарете, вскочили на ноги. Их лица исказились решимостью и злобой, а в руках каждого появилось оружие. Без разбора они открыли огонь, то целясь в доктора Мори, то в Элис. Когда они закончили, тело доктора было уже не узнать – оно превратилось в кровавое месиво. Элис исчезла без следа, прошептав сбивающимся тоном последнее «Рин...таро». На шум сбегаются люди из других частей корабля. Их лица полны ужаса и гнева. Они кричат о военном трибунале, о наказании, о тюрьме и прочем, но солдаты, пьяные от эйфории, словно не слышат их. Для них это был триумф, долгожданный конец тирании Мори Огая. На волне успеха они, не задумываясь, продолжают самосуд над вышестоящими офицерами. Пули находят всё новые жертвы, и кровавый след становится всё длиннее. Коридоры корабля заполняются телами, воздух густеет от запаха смерти. Шунзен стоит в стороне, его руки дрожат, а во рту пересохло. Это не было его намерением. Он не хотел быть вдохновителем такого рода насилия. Но он принял решение, когда нажал на курок. Придётся принять и последствия. Он только надеется, что его сослуживцам не придет в голову покарать Йосано. Многие и раньше пытались убить её. Шунзен не уверен, что сможет отбиться от всех, если они нападут, но он готов бороться до последнего, если понадобится. К счастью, солдаты либо игнорируют их, либо слишком заняты своим кровавым маршем, чтобы тратить драгоценный свинец на бессмертную девушку и её молчаливого спутника.  Казалось, прошли часы с начала этого хаоса, прежде чем все утихло. Разговоры постепенно сменились обсуждением планов. Угроза военного трибунала по-прежнему нависала над каждым участником восстания. По цепочке слухов до него дошло, что эсминец собираются взорвать, чтобы уничтожить улики, а всю вину свалить на неожиданную атаку врага. Большинство солдат уже опустошили арсенал ради пулеметов и противотанковых мин, готовясь встретить северо-западную колонну: сцена должна выглядеть убедительно, иначе никто не поверит, если они не окажут достойного сопротивления. Без штаба и без командующего состава уже ничто не оправдает пребывание их дивизии на этом острове. Им наконец-то разрешат вернуться в Японию. Обещание, что это действительно последнее сражение, само по себе подталкивало солдат рваться в бой. Шунзен с Йосано тоже выходят на берег, чтобы не упустить момент взрыва. На улице светло, идет снег, укрывающий землю белым слоем. Их никто не беспокоит, пока они прячутся в ближайшем укрытии. Солдаты самостоятельно слоняются туда-сюда в траншеях, не беспокоясь о том, что их действия могут быть не скоординированы. Слышны лишь их голоса и приказы, вылетающие из одного ухо в другое, и тихий гул земли от приближающихся танков. – Эй, – доносится голос Йосано из-под его подбородка. Она занята тем, что смотрит на горизонт слишком взрослыми глазами. – что с нами будет после? Шунзен смотрит вниз, туда, где его руки в одеяле обхватывают в согревающий кокон ее тельце. – Мы выберемся отсюда вместе. Мы вернемся домой. Я познакомлю тебя с семьей, научу кататься на велосипеде, почитаю любимые стихи, – перечисляет он, вспоминая все то, что он вообще может ей предложить. Это вряд ли сотрет все пережитое ею на острове Токоями, но, может быть, послужит хорошим началом. – А ты, в свою очередь, научишься снова улыбаться и быть простым ребенком. – Простым? – В её голосе слышатся нотки зарождающейся истерики. – Как я могу? Моя способность... – Твоя способность – это часть тебя, но она не определяет тебя целиком, – твёрдо перебил её Шунзен. – Ты больше, чем просто инструмент войны. Ты – человек, Йосано. И я докажу тебе это. – А если у меня ничего не получится? Что если я всегда буду такой? Шунзен вздохнул и мягко взял её за подбородок, поднимая лицо девочки, чтобы она взглянула ему в глаза. – Тогда я всё равно буду рядом. Мы вместе будем строить нашу жизнь заново, шаг за шагом, – заверил он её и себя, – Даже если ты не веришь в это сейчас, я достаточно верю за нас двоих. Йосано смотрела на него, её глаза наполнились слезами, но она не отвернулась. Она кивнула, едва заметно, словно все еще не до конца верила в хрупкую реальность происходящего. На горизонте появились первые башни танков. Прогремели первые взрывы. Японские солдаты рванули в бой с боевым кличем. Все силы были брошены на этот рывок. Каждый из них верил, что они справятся и что завтра наступит лучший день, ради которого стоит бороться. На их стороне был Ангел, и они ее больше не боялись.