The time of our cherry blossoms

***

Неделя между презентацией и следующей планеркой растянулась в тягучую, изматывающую полосу. Тот короткий миг слаженности на сцене растворился, как дым, оставив после себя только горьковатый осадок и холодное, официальное письмо в почте с темой «Планерка. Суббота. 14:00». Даже шрифт казался колючим. «Похоже, то, что было на конференции, было мимолетным помутнением», — подумала Мина, удаляя непрочитанное сообщение из уведомлений. Настоящая реальность вернулась с удвоенной силой. Их комната в женском общежитии превратилась в штаб-квартиру, погруженную в пастельно-розовую эстетику предстоящего праздника. Повсюду были разложены образцы тканей для скатертей, каталоги с посудой, пачки салфеток с принтом в виде лепестков. Воздух был густым от аромата восковых свечей с запахом вишни и персика. Искусственные ветки сакуры, прислоненные к стене, казалось, вот-вот зацветут и прямо в комнате. Сольхи, зарывшись в ноутбук, сверяла счета и распечатки из служб доставки, ее обычно оживленное лицо было сосредоточенным и немного уставшим. Хаос был творческим, уютным, но над ним висела незримая печать напряжения — отголосок той странной холодности, что шла из мужского корпуса. Спасали только Хёнджин и Чан, которые периодически появлялись на пороге, чтобы помочь перенести тяжелые коробки с керамикой или рулонами ткани. Их помощь была галантной, своевременной и… немного чужеродной в этом сугубо женском, благоухающем пространстве. В то же время комната Минхо и Джисона напоминала лабораторию сумасшедшего инженера накануне дедлайна. Пустые банки от энергетиков, которые Минхо в спешке просто отодвигал в угол, а Джисон использовал как пепельницы или подставки под паяльник, образовывали мрачный металлический лес. В центре, на почетном месте, стоял отремонтированный «Морис». Но на нем не играли ради удовольствия — Минхо, с наушниками на ушах и глубокой складкой между бровями, часами записывал гитарные партии, петли, создавая то самое «авторское музыкальное сопровождение», которое должно было взаимодействовать со светом. Рядом, на полу, Джисон, с паяльником в одной руке и схемой в другой, колдовал над светодиодными лентами, проверяя чипы и программируя контроллеры. Запах припоя и пластика вытеснил все остальные. Их мир был миром проводов, двоичного кода и физической усталости. Единственной нитью, связывающей эти два параллельных вселенных, были короткие, безличные электронные письма. От: @leeminho Тема: Закупка Заказаны и доставлены на площадку: контроллеры Ардуино (5 шт.), блоки питания 12V (3 шт.), разъемы. Ожидаю подтверждения получения со стороны бухгалтерии вашего факультета. От: @seomina Тема: Re: Закупка Получено. Подтверждение отправлено. Наша часть: заключены договоры с кондитерской «Хвасан» на поставку патбингов и хоттоков. Образцы одобрены. Никаких лишних слов. Никаких «привет» или «спасибо». Только голая, сухая информация. В коридорах университета они стали мастерами избегания. Если Мина замечала вдалеке его высокую фигуру, она мгновенно сворачивала в другой коридор или углублялась в разговор с Сольхи. На обязательных для всех первокурсников парах по философии он занимал место у двери, она — у окна, максимально далеко, будто между ними было натянуто невидимое силовое поле. В кафетерии их графики тоже не пересекались: Минхо пропадал на подработках, проглатывая сэндвич на бегу где-нибудь в укромном уголке стройки, а Джисон в это время возил готовые блоки подсветки к палатке у реки. Мина же с Сольхи строго с 13:00 до 14:00 устраивали себе «человеческий перерыв» — сидели в солнечной части кампуса, ели нормальную еду и старались говорить о чем угодно, кроме фестиваля и гитаристов-интровертов. Но даже в эти минуты покоя тень от их молчаливых партнеров витала рядом, напоминая о себе коротким, нервным взглядом Сольхи на телефон, не понимая ждет ли она сообщения от Джисона, который так и не написал? или внезапно нахлынувшей на Мину мыслью о том, что где-то прямо сейчас он, вероятно, вкалывает, чтобы заплатить за учебу, которую она считала чем-то само собой разумеющимся. Две комнаты. Две реальности. Две пары, разобщенные морем невысказанного и неправильно понятого. Они двигались к одной цели по параллельным курсам, и чем ближе был фестиваль, тем больше их совместный проект напоминал идеально отлаженный, но абсолютно бездушный механизм. И этот механизм, лишенный главного — человеческого контакта, — начинал тихо скрипеть изнутри, хотя снаружи всё выглядело безупречно. Вечером пятницы последняя ветка искусственной сакуры легла в коробку, завернутая в мягкую ткань. Мина заклеила скотчем верх картонной гробницы для красоты и отодвинула ее к двери, где уже выстроился в ряд целый батальон коробок — аккуратных, подписанных и готовых к отправке. Она отшатнулась назад и плюхнулась на мягкий ковер рядом с Сольхи, издав долгий, усталый стон, в котором смешались и облегчение, и изнеможение. Сольхи, лежавшая на спине и уставившаяся в потолок, повернула к ней голову. Их взгляды встретились, и на губах обеих дрогнули одинаковые, чуть вымученные, но искренние улыбки. Битва была выиграна. Хоть и не война. — Завтра точно справишься? — тихо спросила Сольхи, перекатываясь на бок. — Одна с ними… с ним. Я освобожусь только к четырем. Мина закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть век тут же тянет ее ко сну. — Придется. Перетерпеть час-полтора деловых разговоров. Он же, наверное, тоже будет в своем «после подработки» настроении. Просто нужно будет говорить о проводах и печенье. Только о них. Она помолчала, затем приоткрыла один глаз, глядя на подругу. — А ты… точно хочешь потом приезжать? После всех этих… — она искала слово, — напряженных молчаний с Джисоном? Я вчера в коридоре слышала, как он с Минхо говорил о планах на субботу. Он тоже будет. Сольхи вздохнула, и её взгляд стал задумчивым, мягким. — Знаешь… я вроде и обижалась. Но уже прошло. И он… он не злой. Просто упрямый и немного дурак. — уголки её губ дрогнули. — Мне кажется, нам как раз нужна эта точка… ну, соприкосновения. Чтобы поговорить нормально. Без этих глухих намёков и обид. Выяснить всё. Чтобы не было вот этой вот недосказанности, которая хуже любой ссоры. Она повернулась к Мине, и в её глазах засветилась прежняя, решительная искорка. — И потом, я не оставлю тебя там одну с этими двумя обиженными мальчиками. Кто знает, во что это выльется без присмотра здравомыслящей женщины. Мина фыркнула, но внутри согрелась от этих слов. Преданность Сольхи была такой же постоянной, как смена сезонов. Простой и не требующей расшифровки. — Ладно, героиня. Тогда спим. Тебе вставать на ненавистные субботние пары, а мне… — она сделала паузу, представляя себе десяток коробок, грузовик и пустую палатку у реки в утренних сумерках, — …встречать рассвет в роли грузчика. Они погасили свет, и комната погрузилась в уютную, пахнущую воском и тканями темноту. Сольхи почти сразу же дышала ровно и глубоко. А Мина лежала, глядя в потолок, по которому ползли отблески уличных фонарей. Мысли, которых она так искусно избегала днем, теперь навалились всей своей тяжестью. Завтра. Планерка. Минхо. Мысль о том, что нужно будет сидеть с ним в одном помещении, обсуждать детали, смотреть на его, наверняка, уставшее и отстраненное лицо, заставляла её желудок неприятно сжиматься. Это было не то раздражение, что было в начале. Это была сложная, неудобная смесь из остатков злости, какой-то неловкой вины из-за тех бумаг, что до сих пор лежали в её шкафу и… чего-то ещё. Чего-то, что мешало ей просто махнуть на него рукой, как на неприятную, но временную помеху. Она повернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладную подушку. «Просто деловая встреча, — строго сказала она себе. — Ничего личного. Ты всё подготовила. У тебя всё под контролем». Но контроль — эта её броня и её опора — в последнее время давал трещины. Он трескался, когда она видела, как он роняет инструмент от усталости. Терял прочность, когда она читала сухие цифры в чеке за ремонт гитары. И сейчас, в тишине ночи, он казался особенно хрупким. «Ему просто нужны деньги, — думала она, засыпая. — А мне… мне просто нужно, чтобы этот фестиваль закончился». Но даже в полудреме какая-то часть её сознания знала, что это неправда. Ей нужно было что-то другое. Что-то, чего она не могла сформулировать и чего боялась даже намеком допустить в свои чётко распланированные мысли. Последним, что она увидела перед тем, как сон окончательно унёс её, был образ — не Хёнджина с его идеальной улыбкой, а тёмный силуэт у окна в коридоре и усталые глаза, в которых читалась не злость, а тяжёлая, неподъёмная усталость. За окном Сеул сиял миллионами огней, красивым, безразличным и холодным. Совсем скоро наступит утро субботы, и хрупкое перемирие, державшееся на расстоянии и электронных письмах, будет подвергнуто первой серьёзной проверке.

***

Комната напоминала поле боя после решающей битвы: стратегически важные пункты были взяты, основная техника эвакуирована, остались лишь следы былого хаоса — пустые банки из-под энергетиков, закатившиеся в самые темные углы, и груды чертежей, которые Минхо методично складывал в стопки, пытаясь навести подобие порядка перед решающим днем. Джисон сидел на балконе на своем табурете, выпуская в прохладный ночной воздух струйки ментолового дыма. Его обычно оживленное лицо было задумчивым, даже усталым. Минхо стоял рядом, прислонившись к перилам, но его взгляд был устремлен не на огни города, а в сторону темного силуэта женского общежития, где в одной из окон уже давно погас свет. Он вглядывался в эту темноту с таким напряжением, будто силой мысли мог пробить брешь в стене и понять, о чем думает та, кто спал за этим окном. Это было глупо, навязчиво и раздражающе. С силой оторвав взгляд, он повернулся к Джисону. — Точно придешь завтра? Сразу после пар? — спросил он, голос звучал хрипловато от усталости и долгого молчания. Джисон кивнул, не глядя на него, и стряхнул пепел. — Без вопросов. Примчусь. Мне самому надо… — он сделал глубокую затяжку, — поговорить с Сольхи. Без этих лишних глаз вокруг. Без всяких сынков директоров и принцев кампуса. В нормальной обстановке. Выяснить наконец, что к чему. Парни переглянулись, и на их губах на миг появились кривые, усталые ухмылки. Эта общая, презрительная солидарность по отношению к «идеальным» Хёнджину и Чану была одним из немногих островков понимания в последние дни. Несколько минут они молчали, слушая далекий гул ночного города. Джисон докурил, с силой раздавил окурок о бетонный пол балкона и потянулся, кости хрустнули. — Знаешь что… — начал он, глядя на друга уже без тени иронии. — Тебе тоже стоит поговорить. С ней. Не письмами. Не через взгляды в коридоре. Нормально. Минхо напрягся, словно получил неожиданный тычок. — О чем? — отрезал он, слишком резко. — О погоде? О качестве болтов для каркаса? У нас нет тем для разговоров. — Да брось, — устало выдохнул Джисон. — Ваша война уже давно не война. Она превратилась в какое-то… не пойми что. И ты это знаешь. И она, наверное, тоже. Это уже не ненависть, Минхо. Это что-то другое. И пока вы это не признаете, будет только хуже. Особенно завтра, когда останетесь вдвоем в той палатке. Минхо отвернулся, снова уставившись в темноту. В груди что-то неприятно заныло и сжалось. Он ненавидел, когда Джисон бывал прав. Ненавидел эту неопределенность. «Не война». А что тогда? Холодное перемирие? Деловое партнерство? Но тогда откуда эта едкая, разъедающая мысль о её улыбке, обращенной к Хёнджину? Откуда это необъяснимое желание доказать ей… что? Что он не хуже? Что он справится? С чем? — Она… — начал он и запнулся, не зная, что сказать дальше. «Она богатая избалованная принцесса». Это уже не звучало правдой. «Она сделала половину палатки сама». Это было фактом, который он не мог игнорировать. «Она украла…» Нет, не украла. Нашла. И промолчала. Почему? — Она мне не интересна, — выпалил он наконец, но даже в его собственных ушах это прозвучало фальшиво и глупо. Джисон тяжело выдохнул, полный безнадежности, и хлопнул друга по плечу. — Ладно. Как скажешь. Спокойной ночи, капитан. Завтра большой день. Он ушел внутрь, оставив Минхо одного на балконе. Холодный ветерок уже пробирался под одежду. Минхо не шевелился. Его собственные слова висели в воздухе ядовитым облаком. «Не интересна». Если бы это было правдой, он бы сейчас не стоял здесь, не пытался бы разгадать загадку под названием Со Мина. Он бы просто спал, копя силы для завтрашних подработок. Он снова посмотрел на темное окно. В его памяти всплыло её лицо на сцене — бледное, сосредоточенное, но такое сильное в своей решимости не ударить в грязь лицом. Вспомнилось, как она, стиснув зубы, собирала каркас одна. Как молча протянула ему инструмент, не упрекая за ошибку. «Не война», — эхом отозвалось в голове. Он с силой провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость и навязчивые мысли. Всё было слишком сложно, слишком запутанно. А завтра нужно было быть собранным, четким, деловым. Нужно было просто сделать свою работу и уйти. Как он и делал всегда. С этими не слишком убедительными мыслями он смотрел в темноту, где спала та, что «не интересна», и медленно последовал за Джисоном в комнату. Беспорядок вокруг казался теперь отражением того, что творилось у него внутри. И единственной четкой мыслью было то, что утро принесет новую встречу. И он, как ни старался себя убедить в обратном, не знал, чего от неё ждать. И это незнание раздражало больше всего.

***

Утренняя прохлада медленно отступала под натиском солнца, и спина Мины уже ощущала его тепло, когда она указывала грузчикам, куда ставить последнюю коробку. Теперь перед палаткой высился аккуратный картонный бастион. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь плеском реки и далеким гулом города. Она приступила к сортировке, отделяя свои хрупкие сокровища от коробок с бездушной техникой напарника. Верхние коробки поддавались легко, но та, что набита посудой, оказалась неподъемной. Мина отступила на шаг, передохнула, сняла на мгновение кепку и провела рукой по влажному лбу. Решила отложить штурм крепости на пять минут. Она перекинула лиловый рюкзак за разделительный тент, в техническую зону, и снова подошла к злополучной коробке, ухватившись за скотч. Ей нужно было просто сдвинуть её, всего на пару метров... За спиной послышались быстрые, почти бесшумные шаги по траве. Она не успела обернуться, как тяжёлая ноша была выхвачена из её рук с такой лёгкостью, что она едва не потеряла равновесие. Отпрянув, она увидела Минхо. Он был без куртки, в простой белой футболке, которая подчёркивала его плечи, и в чёрных джинсах. На его лице не было ни приветствия, ни даже обычной отстранённости — только сгусток какого-то тёмного, кипящего раздражения. — Ты совсем с ума сошла? — его голос прозвучал резко и тише обычного, от чего слова казались ещё острее. — Такое в одиночку поднимать? Там же, наверное, весь фарфоровый завод! Уронила бы — и порезалась бы в хлам, или того хуже! Это была не просто злость. Это была забота, облачённая в броню ярости, и от этого становилось не по себе. Его слова пронзили её, смешав чувство досадной беспомощности со странным теплом где-то глубоко внутри, которое тут же испугало её. — Извини, — буркнула она, отступая ещё на шаг, давая ему пространство. — Я просто хотела… — Ничего не хотела, — отрезал он, уже поворачиваясь к остальным коробкам. — Показывай, куда ставить. Она молча указывала, наблюдая, как он без видимых усилий перемещал тяжёлые коробки, его движения были резковатыми, будто он вымещал на картоне своё раздражение. Только закончив, он сбросил с плеч рюкзак, бросив его в дальний угол технической зоны, прямо напротив того места, куда она кинула свой. Разделительный тент между ними казался теперь символической границей, но их вещи уже лежали по разные стороны одной территории. Он повернулся к ней, скрестив руки на груди. Мускулы на предплечьях напряглись. — Зачем пришла раньше? Делать нечего? — спросил он, и в его тоне снова зазвучала знакомая колкость. Мина, почувствовав укол, вернулась к столу с чертежами, делая вид, что изучает план. Она поправила кепку, пряча взгляд. — Для тебя должно быть главное, что я не опоздала, — парировала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он фыркнул, принимаясь вскрывать коробки с оборудованием. — Если бы не я, ты бы с вероятностью девяносто процентов либо разбила что-то важное, либо сама что-нибудь себе разбила. Не надо в героинь играть, когда это не требуется. Она ничего не ответила. Слова жгли, потому что в них была доля правды. Она играла в самостоятельность, в полный контроль, а он просто делал то, что было необходимо. Без игры. Она закусила губу и с удвоенной энергией принялась распаковывать свою первую коробку с декором. Тишина в палатке снова воцарилась, но теперь она была иной — густой, упругой, наполненной невысказанными упрёками, благодарностью и тем самым «не пойми что», которое висело между ними невидимой, но ощутимой пеленой. Они двигались по разным концам палатки, их пути изредка пересекались у общего стола или у входа. Каждый раз, когда они оказывались рядом, воздух будто сжимался. Мина чувствовала на себе его тяжёлый, оценивающий взгляд, когда он проходил мимо, неся контроллер или катушку проводов. А он замечал, как она, увлечённо распутывая гирлянду из бумажных фонариков, на мгновение забывалась, и на её лице появлялось сосредоточенное, почти детское выражение, прежде чем она вновь напускала на себя маску холодной собранности. Они говорили только по делу, коротко и сухо. — Где разъёмы? — В синей коробке, слева. — Эта штука крепится здесь? — Нет, выше. Смотри по схеме. И снова тишина, нарушаемая только шуршанием упаковки, щелчком инструментов и собственным громким дыханием. Но в этой тишине, в этом вынужденном соседстве, война действительно отступила. Осталось лишь странное, неловкое совместное бытие двух людей, которые знали друг о друге слишком много и слишком мало одновременно. И каждый шаг, каждый украдкой брошенный взгляд только усугублял это смятение, заставляя сердце биться чуть быстрее — то ли от злости, то ли от чего-то ещё, в чём Мина пока боялась себе признаться.

***

Сольхи шла по пустынному коридору, мысленно репетируя будущий разговор. «Так, Джисон, слушай… Нет. Хан, нам нужно поговорить… Блин, слишком официально. Эй, дурак, почему ты тогда…» Варианты крутились в голове, не складываясь во что-то внятное. Она так погрузилась в себя, что едва не прошла мимо. В конце коридора, у окна, стоял Бан Чан. Он заметил её первым, и его спокойное лицо осветилось привычной, доброжелательной улыбкой. У Сольхи не оставалось выбора. Она натянула в ответ такую же улыбку и приблизилась. — Сольхи, добрый день. Как подготовка? Всё движется по плану? — спросил он своим ровным, приятным голосом. — Да, вроде… всё хорошо. Почти всё готово, — ответила она автоматически, но её взгляд скользнул за его спину, к двери аудитории по философии. И там, в узкой щели между косяком и дверью, мелькнуло и тут же исчезло знакомое лицо. Пара тёмных, насмешливых или сердитых? глаз, встретившихся с её взглядом на долю секунды. Джисон. Её сердце ёкнуло. Все заготовленные фразы разлетелись в прах. — …и мы надеемся, что погода не подведёт, — в это время говорил Чан. — Что? А, да… да, конечно, — Сольхи поймала себя на том, что абсолютно не слышала его. Звонок на пару прозвенел, спасительно резкий и пронзительный. — Мне пора! Извини! Удачи! Она почти побежала к аудитории, оставив слегка озадаченного Чана позади. Войдя в кабинет, она мгновенно нашла его взглядом. Он сидел на предпоследнем ряду, развалившись на стуле так, будто это был его личный трон из неприязни. Одна нога была вытянута в проход, рюкзак валялся на соседнем стуле, явно занимая место. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, уже был на ней. Сольхи замерла у двери. Сесть к нему? Сейчас? Сказать что-то? Но что? Все слова казались пустыми и неправильными. Она колебалась, чувствуя, как под этим взглядом у неё начинают потеть ладони. В этот момент в аудиторию вошёл преподаватель, пожилой профессор с кипой конспектов. Мгновение выбора было упущено. Сольхи, сжавшись внутри, быстро прошла вперёд и опустилась на свободное место на два ряда ниже Джисона. Спина моментально загорелась. Она чувствовала его взгляд на себе — не отвлечённый, а прицельный, прожигающий ткань её блузки и кожу между лопаток. Это было почти физически ощутимо, как прикосновение горячего льда. Профессор начал говорить о концепции «инь и ян» в древнекитайской философии, о единстве противоположностей. Сольхи уставилась в конспект, но видела только размытые линии. Каждая её клеточка была сфокусирована на точке между лопатками, где жёг этот взгляд. Она старалась сидеть прямо, не двигаться, не выдавать своего дискомфорта. Разобрала ручку на детали и собрала обратно. Перекладывала телефон из кармана в карман. Но ощущение не отпускало. Он не сводил с неё глаз. Она знала это с той же уверенностью, с какой знала, что солнце встаёт на востоке. Это был безмолвный допрос. Упрек. Возможно, вопрос. А она не могла обернуться. Не могла встретиться с ним глазами, потому что боялась прочесть в них ту самую «недосказанность», которая мучила её всю неделю. Боялась, что её собственные глаза выдадут неловкость, обиду и желание всё исправить, которое сейчас, под его молчаливым давлением, казалось слабостью. Она сидела, зажатая между монотонным голосом профессора и огненным взглядом сзади, и понимала, что все её тщательно продуманные планы «нормального разговора» были детскими фантазиями. Реальность оказалась куда проще и тяжелее: тишина, растянутая на целый час, и спина, обожжённая чужим, непрочитанным взглядом. Единство и борьба противоположностей, прямо как в лекции. Только вот никакой гармонии в этом не чувствовалось. Одно лишь тяжёлое, гнетущее напряжение, от которого звенело в ушах и сжималось горло. Звонок, возвещающий долгожданное освобождение, прозвучал для Сольхи как стартовый пистолет. Она лихорадочно стала скидывать вещи в рюкзак, но ручка зацепилась за молнию, блокнот выскользнул и рассыпал листы. Проклиная всё на свете, она на коленях стала собирать бумаги, и когда наконец вскинула голову — его место на заднем ряду было уже пусто. Лишь смятая пустая банка из-под кофе катилась по проходу. «Нет, ты серьёзно?» — прошипела она себе под нос, с силой застёгивая рюкзак. Он видел, как она оглядывалась. Видел её нерешительность. И просто взял и ушёл. Это было уже слишком. Она выскочила в коридор, озираясь по сторонам. В потоке студентов мелькнула знакомая куртка с капюшоном. Он шёл быстрым, решительным шагом к выходу, явно направляясь к реке. Точно туда, куда и она. Инцидент с Чаном, этот огненный взгляд на протяжении всей пары, а теперь такое игнорирование… В груди у Сольхи что-то ёкнуло, а потом вспыхнуло обидным, яростным пламенем. «Он что, думает, я за ним бегать буду? — думала она, почти бегом спускаясь по лестнице следом, но стараясь держать дистанцию. — Неужели его шутка при покупке этих кроссовок… была не совсем шуткой?» Она посмотрела на свои ноги, на новенькие, яркие кроссовки, которые он выбрал и оплатил. От этой мысли стало и тепло, и ещё обиднее. Они вышли на тихую улочку, ведущую к набережной. Расстояние между ними было метров тридцать, не больше. Но для Сольхи это была пропасть, которую он даже не пытался преодолеть. Что-то в ней щёлкнуло. Собрав весь воздух в лёгкие, она крикнула, и её голос, обычно звонкий и весёлый, прозвучал резко и властно, почти по-командирски: — Хан Джисон! Стоять! Он замер. Даже не просто остановился, а будто съёжился, плечи слегка поднялись к ушам. Затем медленно, очень медленно обернулся. Сольхи, увидев эту реакцию, победно улыбнулась. Наконец-то! Она сложила руки на груди и пошла к нему, теперь уже не спеша, наслаждаясь моментом. Когда она приблизилась, он уже ждал, уставившись куда-то мимо её плеча, с каменным выражением лица. Но в уголках его глаз читалось лёгкое напряжение. — Ну что, — начала она, едва остановившись перед ним, и слова полились рекой, быстрые и колкие. — Объяснишь, наконец, что с тобой не так? Что за детский сад весь вечер, а потом всю неделю? Ни одного сообщения, ни звонка, даже взгляда нормального! Я что, невидимка? Или ты так со всеми, кто не вписывается в твоё великое представление о «правильных» людях? Она стояла, жестикулируя, её блондинистые косички, аккуратно заплетённые по бокам, подпрыгивали в такт словам, а чёлка падала на разгорячённый лоб. Она была похожа на разъярённого, но до глупости милого хомяка. Джисон смотрел на неё, на её нахмуренные брови и горящие щёки, на эти дурацкие, трогательные косички… и не выдержал. Уголки его губ задрожали, а затем он громко и открыто рассмеялся, закрыв на секунду глаза. Сольхи осеклась на полуслове. — Что? — выдавила она, ещё больше хмурясь. — Что тут смешного?! — Извини, — выдохнул он, от смеха, всё ещё улыбаясь. — Просто ты… с этими косичками. Когда ругаешься. Очень мило. Она уставилась на него, совершенно ошарашенная. Сначала смотрела, как на полного идиота, не понимая, как реагировать на такой поворот. А потом что-то внутри дрогнуло. Гнев стал таять, уступая место странной неловкости и… лёгкому, тёплому замешательству. Щёки, и так розовые от злости, залились ярким румянцем. Она не выдержала и сама фыркнула, а затем хлопнула его по плечу, уже без злости. — Дурак, — сказала она, улыбаясь и отводя взгляд. — Совсем дурак. Примирение витало в воздухе, тёплое и неловкое. Напряжение, давившее всю неделю, лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь лёгкое, смущённое недоумение. Но тот самый важный разговор — о Чане, о её планах, о его странной ревности и о том, что на самом деле стоит за этими кроссовками и сигаретным дымом на балконе, — так и не начался. Он был отложен. Сознательно отложен обоими. Слишком страшно было разрушить этот хрупкий, только что установившийся мир смехом и лёгкой бранью. Слишком комфортно было просто стоять вот так, на весенней улице, улыбаясь друг другу, как два дурачка, сделавшие вид, что огромный слон посреди комнаты — это просто игра света и тени. — Ну что, — наконец сказал Джисон, кашлянув в кулак и снова становясь серьёзным, хотя в глазах ещё играли искорки. — Помогать героическим труженикам пойдём? А то твоя Мина моего Минхо там, небось, уже съела. — Да уж, — вздохнула Сольхи, поправляя одну из косичек, всё ещё чувствуя жар в щеках. — Пойдём. Они там без нас точно что-нибудь сломают. Или друг друга. И они пошли вместе, уже бок о бок, болтая о чём-то постороннем. Серьёзный разговор подождёт. Сейчас было достаточно просто шагать в одном направлении, изредка переглядываясь и пряча глупые улыбки. Всё остальное могло подождать.

***

Минхо чувствовал, как у него на глазах седеют волосы. Каждая секунда в присутствии Со Мины сегодня была испытанием на прочность его нервной системы. Она была как стихийное бедствие в миниатюре — красивое, целеустремлённое и абсолютно саморазрушительное в своём упрямстве. Он уже выхватил у неё из рук вторую тяжёлую коробку, уже конфисковал канцелярский нож после её неуклюжей попытки вскрыть упаковку молча сунув взамен безопасные, закруглённые ножницы, и уже аккуратно разложил вдоль стены все провода, в которые она едва не вплелась ногами. Каждый раз он делал глубокий, шумный вдох, будто пытаясь втянуть внутрь вместе с воздухом и своё раздражение. Его внутренний монолог был сплошным криком: «Просто сядь! Сядь и смотри на чертежи! Дай мне всё сделать, пока ты себе шею не сломала!» Но сказать это вслух означало начать новую войну, а на неё уже не было сил. Поэтому он молчал, работая с удвоенной, почти злой энергией, стараясь управиться со всем потенциально опасным до того, как она до этого доберётся. Когда Мина, закончив со своими коробками, прошла мимо него в техническую зону, он лишь на секунду оторвался от подключения генератора. Она что-то искала, шурша упаковкой. Он видел, как она достала ту самую гирлянду с бумажными цветами — хрупкую, нежную вещь, которую они с подругой, наверное, мастерили с любовью. Потом его взгляд зафиксировал, как она цепляет небольшую алюминиевую стремянку. Мысль мелькнула: «Сейчас отнесёт, поставит и будет ждать, пока я закончу с электрикой, чтобы помочь». Логично. Безопасно. Он снова погрузился в провода, отсчитывая витки, затягивая клеммы. И тут до него донеслись тихие, сдавленные звуки: «Чёрт… ну держись же… ах ты…». Это были не деловые команды, а звуки борьбы и разочарования. Минхо поднял голову ровно в тот момент, когда стремянка под Миной качнулась. Она, пытаясь дотянуться до верхней балки, перевесилась, и ножки лестницы оторвались от пола с одной стороны. Всё произошло в долю секунды. Её глаза расширились от ужаса, рука с гирляндой инстинктивно вцепилась в каркас, но тело уже теряло равновесие. Он сорвался с места раньше, чем осознал это. Не думая, не рассчитывая. Просто бросился вперёд. Его руки поймали её в воздухе, прежде чем она успела хоть как-то сгруппироваться для падения. Он подхватил её так легко, будто на землю упала не девушка, а пуховая подушка. Её вес, который он ожидал ощутить как тяжесть, оказался обманчиво небольшим, почти невесомым в этом всплеске адреналина. В следующее мгновение её спина оказалась прочно прижата к его груди, его руки — одна под коленями, другая вокруг плеч — создали неожиданно надёжную опору. Гирлянда с мягким шуршанием шлёпнулась на пол где-то рядом, лампочки звякнули, но не разбились. В палатке воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием Минхо и её учащённым, испуганным сердцебиением, которое он чувствовал сквозь тонкую ткань её лонгслива. Он ещё не опустил её. Она ещё не пошевелилась. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Она запрокинула голову, и её широко раскрытые, потрясённые глаза смотрели прямо в его — такие же тёмные, в которых бушевала буря из испуга, ярости, недоумения и чего-то ещё, совершенно незнакомого. Он чувствовал тепло её щеки рядом со своей, слышал её прерывистый выдох. От неё пахло весенним воздухом, сладкой свечой и… чем-то беззащитным, что на мгновение растворило в нём всё раздражение, оставив лишь острое, всепоглощающее осознание того, как хрупко то, что он держит на руках. Они замерли в этом немом, взрывном противостоянии, где не было места ни словам, ни прошлым обидам, ни будущим планам. Было только «здесь и сейчас»: его руки вокруг неё, её тело в его объятиях, и тишина, густая как мёд, затягивающая их в некую новую, неизведанную реальность, где пахло не пылью и проводкой, а опасностью и… возможностью. Время остановилось. В его глазах бушевал ураган — ярость, выгоревшая дотла, оставившая после себя только голую, сырую тревогу. В её — испуг, растерянность и смущение, а из-под сдвинутой набок кепки выбивалась прядь каштановых волос, прилипшая к виску. Они стояли так, в этом немом, наэлектризованном противостоянии, секунду, что растянулась в вечность. Мина открыла рот, чтобы извиниться, вымолвить что-то, но он был быстрее. — Нет, — его голос прозвучал хрипло, но с такой железной интонацией, что слово повисло в воздухе приказом. — Молчи. Он аккуратно, с невероятной, почти церемонной бережностью, поставил её на пол, будто она и вправду была хрупким музейным экспонатом, а не живой, дышащей девушкой, которая только что чуть не свернула себе шею. Затем он резко отвернулся, схватившись руками за голову, и издал глубокий, сдавленный звук, будто выталкивая из легких весь скопившийся пар. — Я… — начала Мина, чувствуя, как жгучий стыд поднимается к горлу. — Я сказал, замолчи! — он развернулся к ней, и теперь его лицо было искажено не просто злостью, а чем-то первобытным и неконтролируемым. Слова полились потоком, тяжёлые, рубящие, без запятых. — Ты совсем с катушек слетела? Еще и меня до белого коления решила довести, да? Сначала пришла сюда раньше, вздумала таскать эти чёртовы коробки! Потом весь день проверяла на прочность мои нервы! То ножом порежешься, то в проводах запутаешься! А теперь… теперь ты вообще вздумала убиться, и полезла на эту хлипкую херню! Ты специально что ли? Специально весь день подвергала себя опасности, заставляя меня… заставляя волноваться?! Он кричал. Не повышал голос — именно кричал, срываясь, и в его интонации сквозила не просто ярость, а та самая вымученная, изнурительная забота, которую он так яростно отрицал. Мина стояла, поражённая, не в силах вымолвить ни слова. Она никогда не видела его таким. Никогда. Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на стол. — Не перебивай! — рявкнул он, хотя она и не пыталась. Его грудь высоко вздымалась. — Ты… ты уже целый месяц действуешь мне на нервы! С самого начала! В ту самую ночь перед учёбой мне пришлось слушать пьяный бред Джисона про какую-то «крутую девчонку» из клуба! А потом — бац! — сталкиваемся в коридоре, и моя гитара летит к чёрту! Потом каждый понедельник твоё лицо на собрании. Каждый день твоё имя из уст каждого второго идиота в универе! Каждый день соцсети суют мне твой профиль в рекомендации, и я даже зайти не могу, потому что… потому что! Поэтому я пишу на почту! По электронной почте, блять! Чтобы не видеть твоей фотографии! Он говорил, не останавливаясь, выплёскивая наружу всё, что копилось в нём неделями. Про её болезнь, про то, как Джисон и Сольхи болтали о ней, и как в нём копилось это «чёртово беспокойство», которое он знал, что не имеет права чувствовать. Его голос сорвался на мате, грубом и отчаянном, и Мина вздрогнула, глаза её стали ещё шире. — …и знать, что это неправильно! — продолжал он, уже почти не контролируя себя. — Неправильно начать ненавидеть этого… этого Хёнджина! За то, что он может спокойно с тобой говорить! Звать гулять, кофе покупать, кофту свою дать, когда холодно! Быть рядом, когда ты болеешь! Комплименты говорить! А я не могу! Потому что я не такой! Не из той… не из твоей лиги, блять! Последние слова вырвались с таким надрывом, что, казалось, порвали тишину в клочья. Он замолчал, тяжело дыша, и наконец, с силой выдохнув, прикрыл глаза. Когда он заговорил снова, его голос был тихим, сломанным, полным стыда. — Извини. Тишина, которая воцарилась после, была оглушительной. Мина стояла, прислонившись к столу, не в силах пошевелиться. Её разум пытался обработать лавину информации. Его руки, ловящие её. Его крик, полный… страха за неё. Его признание. Не в чувствах — нет, он даже близко не подошёл к такому. Но в том, что она его беспокоила. Что он ненавидел Хёнджина. Что он считал себя недостойным даже писать ей в личные сообщения. «Не из твоей лиги». Эти слова отозвались в ней глухим, болезненным эхом. И она… она знала. Она знала, почему он так себя чувствует. В её шкафу, в кармане бомбера, лежало материальное доказательство той самой пропасти, о которой он говорил. Квитанция об отсрочке платежа за обучение. Чек на ремонт гитары, которая для него значила больше, чем эта отсрочка. Вся его отстранённость, его колкость, его уходы — всё это обрело новый, мучительный смысл. Это не было высокомерием. Это была защита. Защита человека, который считал, что у него нет права даже волноваться о той, у кого, как он думал, всё есть. Она смотрела на него — на ссутулившиеся плечи, на лицо, скрытое руками, — и чувствовала, как каменная стена её собственных предубеждений даёт трещину. Не рушится, нет. Но трескается, открывая вид на что-то сложное, ранимое и бесконечно далёкое от того образа «угрюмого неудачника», который она себе нарисовала. Она не знала, что сказать. «Я знаю про твои деньги»? Нет, это было бы ударом ниже пояса. «Мне жаль»? Это звучало бы как жалость, которую он ненавидел бы больше всего. Слова застряли у неё в горле, горячим, неудобным комом. А он стоял, отвернувшись, дыша неровно, и, казалось, уже жалел о каждой вырвавшейся фразе, снова возводя между ними свою привычную, невидимую стену. Только теперь они оба знали, что находится по ту сторону. И это знание висело в воздухе между ними, тяжёлое, неудобное и необратимое. Резкий, влажный шлепок и звонкое «ахренеть!» прорезали гулкую тишину, повисшую после взрыва Минхо. Звук был настолько нелепым и бытовым на фоне только что прозвучавших откровений, что на секунду показалось, будто сама реальность не выдержала напряжения и лопнула. Минхо резко поднял взгляд, его собственный внутренний шторм на миг отступил перед лицом нового вторжения. Мина обернулась, и её взгляд, ещё полный смятения, упал на пару, стоявшую в двух метрах от входа в палатку. Сольхи замерла с широко раскрытыми глазами и округлившимся от шока ртом. Её бумажный стаканчик с латте валялся на асфальте, образуя быстро растекающееся коричневое озерцо. Брызги долетели до её новеньких кроссовок и до светлых джинсов Джисона, который, судя по всему, переживал внутреннюю драму посерьёзнее испорченной одежды. Его лицо, обычно такое оживлённое, было бледным и серьёзным. Он машинально отряхивал брюки, тихо посылая проклятия «…чёрт, это же новые…», но его взгляд был прикован к Минхо и Мине. Казалось, Сольхи пыталась сгенерировать хоть одну мысль, но её мозг, перегруженный услышанным, выдавал только статику. Она смотрела то на подругу, прикрывшую лицо кепкой, то на Минхо, который стоял, сжав кулаки, а потом снова на Джисона, как будто ища у него подтверждения, что она не ослышалась. Мина, почувствовав на себе все эти взгляды, не выдержала. Она резко отвернулась, прикрыла глаза рукой, а потом просто опустила голову, будто пытаясь скрыться под тенью козырька своей чёрной кепки. Её уши горели. Весь мир сузился до стыда, пульсирующего в висках. Тишину, натянутую как струна, первым оборвал Минхо. Он медленно перевёл взгляд с Мины на незваных свидетелей. Его голос прозвучал странно спокойно, почти обманчиво ровно: — Как давно вы тут стоите? Джисон перестал отряхиваться. Он выпрямился, встретив взгляд друга. В его глазах читалось не осуждение, а скорее… понимание. И лёгкая усталость от всей этой драмы. — Примерно с того момента, как ты героически поймал её со стремянки, — так же спокойно ответил он. — Дальше, в общем-то, было не отвернуться. Минхо замер. По его лицу пробежала тень чего-то — досады, раздражения, безразличия. Он кивнул, коротко и резко, будто приняв к сведению неотвратимость судьбы. — Зашибись, — прошептал он себе под нос, горько и безнадёжно. И, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл вглубь палатки, к своему генератору, к проводам, к миру, где всё подчинялось законам физики, а не этому хаосу чувств. Джисон смотрел ему вслед секунду, потом вздохнул. Он повернулся к Сольхи, которая, кажется, наконец начала приходить в себя, и её глаза медленно наполнялись миллионом вопросов. Но задать их она не успела. Джисон легко взял её за локоть и потянул за собой в палатку. — Пошли, — сказал он просто, без объяснений. — Помогать. Или мешать. Как пойдёт. Сольхи позволила себя увести, всё ещё в лёгком ступоре, её взгляд блуждал по палатке, цепляясь за спину Мины, склонившейся над столом с чертежами делая вид, что изучает их, за сгорбленную фигуру Минхо у стены. Воздух был густым и тяжёлым, как сироп, пропитанным невысказанными словами, обидой, стыдом и невероятной, оглушительной неловкостью. Кофейная лужа на асфальте медленно испарялась под весенним солнцем, оставляя тёмное пятно — единственное материальное доказательство того, что тихий субботний день у реки Хан только что переломился пополам, и назад пути уже не было. Тишина в палатке стала физически ощутимой. Её нарушал только отдалённый плеск реки, шипение расползающейся по асфальту кофейной лужи и сдержанное, яростное шипение паяльника, за которым скрывался Минхо. Он вцепился в свою работу с таким фанатичным упорством, будто от правильности подключения каждого провода зависела судьба вселенной. Мина стояла у стола, прикованная к месту. Пальцы её бессознательно мяли угол чертежа, бумага поддавалась с тихим шелестом. В голове гудело. Слова Минхо, кричащие, грубые, полные мата, эхом бились о стены черепа: «…заставляя меня волноваться!», «…не из твоей лиги, блять!». Каждое слово было как пощечина, но от которой щёки горели не только от унижения. Где-то глубоко, под толщей шока и растерянности, копошилось что-то тёплое и пугающее — осознание, что кто-то может так волноваться из-за неё. Не из вежливости, не из расчета, а так, яростно и некрасиво. Она украдкой, под козырьком кепки, бросила взгляд в его сторону. Он сидел на корточках, отвернувшись, его спина была напряжённым прямым углом. Казалось, он излучал такое поле отчуждения, что воздух вокруг него звенел. В это время Джисон, всё ещё держа Сольхи за локоть, мягко подтолкнул её к столу, где валялись нераспакованные бумажные фонарики. — Вот, — сказал он тихо, но чётко, нарушая тягостное молчание. — Помоги с этим. Без лестниц, без ножей. Просто разложи. Его голос был спасательным кругом, брошенным в бушующее море неловкости. Сольхи кивнула, всё ещё немного остекленевшим взглядом, но механически потянулась к коробке. Её практичный ум начал потихоньку перезагружаться. Она села на пол, скрестив ноги, и принялась аккуратно распутывать гирлянду, которую Мина так неудачно пыталась повесить. Джисон же, бросив оценивающий взгляд на друзей, занявших оборонительные позиции по разные стороны палатки, вздохнул и направился к Минхо. Он не стал говорить, просто присел рядом на корточки, взял отвертку и начал помогать закручивать клеммы на распределительной коробке. Их молчаливое взаимодействие было отлажено годами дружбы — им не нужны были слова. Через минуту Джисон тихо, так, чтобы не услышали девушки, буркнул: — Ну ты и выдал, братан. Весь сериал одним эпизодом. Минхо лишь сильнее надавил на паяльник, и канифоль зашипела злобнее. — Заткнись. — Уже, уже, — покорно поднял руки Джисон, но в его голосе не было насмешки, лишь усталое принятие. — Делаем дальше. Электричество, говоришь, нужно? Делаем электричество. Работа стала единственным спасением, всеобщим алиби. Палатка наполнилась звуками — шелестом бумаги, звяканьем инструментов, приглушёнными просьбами. Говорили только по делу, коротко и сухо. Взгляды старательно не встречались. Мина, взяв себя в руки, наконец оторвалась от стола и присоединилась к Сольхи, помогая прикреплять бумажные цветы к верёвке. Её движения были скованными, но точными. Прошло, наверное, полчаса. Напряжение немного ослабло, сменившись сосредоточенной усталостью. Внезапно Мина, потянувшись за ножницами, которые лежали ближе к технической зоне, неловко задела плечом стопку запасных плафонов. Один из них, пластиковый, с легким стуком покатился по полу прямо к ногам Минхо. Она замерла. Он прервал пайку, посмотрел на плафон, потом медленно поднял глаза на неё. Это был первый прямой взгляд после того взрыва. В его глазах уже не было ярости. Там была глубокая усталость, смущение и что-то вроде вопросительного ожидания. Он неловко потянулся, поднял плафон и, вместо того чтобы просто отложить его в сторону, встал и сделал два шага в её сторону. — Держи, — сказал он глухо, протягивая его. — Спасибо, — прошептала она, принимая. Их пальцы не соприкоснулись. Но воздух между ними снова изменился. Лёд не растаял, но в нём появилась первая трещина. Джисон, наблюдавший за этим сбоку, тихо фыркнул и потянулся за пачкой сигарет. — Я на пять минут, — объявил он, вставая. — Сольхи, выйдешь? Подышим… и ты свои кроссовки от кофе протрёшь. Сольхи, поймав его намёк, кивнула и поднялась, бросая Мине ободряющий, но всё ещё полный вопросов взгляд. Они вышли, оставив Минхо и Мину одних в палатке, наполненной немыми свидетельствами их скандала и хрупкой надеждой на перемирие, которое только что началось с одного протянутого пластикового плафона. Пять минут, на которые удалились Джисон и Сольхи, растянулись в вечность. Воздух в палатке, лишенный даже их сдержанного присутствия, сгустился до состояния желе. Каждый звук — скрип пола под ногой, шуршание бумаги, собственное дыхание — отдавался в ушах оглушительной какофонией. Мина сосредоточилась на бумажном цветке в своих руках, будто от правильности прикрепления каждого лепестка зависела судьба мира. Её пальцы дрожали, и она злилась на эту дрожь, на свою неловкость, на то, как её щёки до сих пор пылали. Он волновался. Он ненавидел Хёнджина. Он считал себя… недостойным. Эта мысль резанула острее всего. Минхо, вернувшись к генератору, делал вид, что проверяет уже проверенные соединения. Его движения были резкими, отрывистыми. Он хотел, чтобы земля разверзлась и поглотила его вместе со всем этим хламом, вместе с этими гирляндами и её запахом, который всё ещё стоял у него в носу — смесь весенних духов и чего-то беззащитного. Он рискнул взглянуть на неё украдкой. Она сидела, поджав ноги, её профиль был обращён к свету, падающему из входа. Капля пота скатилась по её шее и скрылась под воротником лонгслива. Он быстро отвернулся, почувствовав странное сжатие в груди. — Электропроводка для светодиодов… — вдруг проговорил он вслух, голос прозвучал непривычно громко и неестественно в тишине. Он сказал это просто чтобы что-то сказать, чтобы разорвать эту невыносимую тишину, которая давила на барабанные перепонки. — …нужна отдельная линия. От генератора. Мина вздрогнула от звука его голоса. Она не сразу сообразила, что это обращение к ней. Потом медленно кивнула, не поднимая головы. — Я… я видела в схеме, — тихо отозвалась она. Голос звучал хрипловато. — Там… отдельный рубильник. Её ответ, пусть и деловой, пусть и тихий, стал первым мостиком, перекинутым через пропасть. Он кивнул, тоже не глядя на неё. — Да. Чтобы не перегрузить общую сеть. Иначе всё потухнет в самый разгар. Он говорил о фестивале. О схемах. О рубильниках. Но за каждым словом стоял подтекст: Я не хочу с тобой ссориться. Я не знаю, как это исправить. Давай просто сделаем эту работу. — Понятно, — сказала Мина, и в её голосе появилась твёрдая нота, знакомая по их деловым письмам. Она подняла голову, на этот раз глядя не на него, а на клубок проводов у его ног. — А удлинителей хватит? Чтобы от генератора до передней зоны протянуть? Для чайников и подсветки стола? Он почувствовал облегчение. Она говорит о деле. Значит, можно не говорить о другом. — Джисон закупил с запасом. Должно хватить. Они снова погрузились в молчание, но теперь оно было уже не ледяным, а рабочим, сосредоточенным. Мина продолжила вешать гирлянды, но теперь выбирала безопасные, нижние балки. Минхо, закончив с генератором, принялся разматывать бухту толстого кабеля. Их движения стали менее скованными. Через какое-то время снаружи послышались шаги и приглушённые голоса. Джисон и Сольхи возвращались. Их лица были более спокойными, хотя Сольхи всё ещё бросала на Мину быстрые, полные вопроса взгляды. На кроссовках девушки осталось тёмное пятно от кофе, но она, кажется, уже перестала его замечать. — Ну что, электрики, — развязно, но без прежней иронии произнёс Джисон, заходя внутрь. — Мирным путём договорились о распределении напряжения? Минхо лишь бросил на него исподлобья взгляд, но ничего не сказал. Мина, чувствуя возвращение подруги, обрела ещё немного уверенности. — Да, — чётко ответила она. — Отдельная линия для основной подсветки. Теперь нужно продумать, как безопасно провести кабель через палатку, чтобы никто не споткнулся. Работа снова закипела, но теперь в ней было нечто новое. Острый угол конфликта был притуплён. Обида и ярость ещё висели в воздухе, но поверх них уже начал медленно, неловко натягиваться мостик из деловых фраз и совместных действий. Они больше не враги. Они ещё не союзники. Они были двумя людьми, пережившими землетрясение и теперь осторожно, шаг за шагом, начинавшими расчищать завалы, не глядя друг другу в глаза, но уже не отворачиваясь спиной. И в этой хрупкой, новой тишине, под аккомпанемент шуршания кабеля и шелеста бумажных цветов, рождалось что-то неуловимое — понимание, что война закончилась. А что начнётся вместо неё — пока не знал никто. Те два дня, прошедшие после субботнего взрыва, напоминали хрупкое, зыбкое перемирие. Отмена понедельничного студсовета, сначала разочаровавшая Мину, оказалась благом. Всем требовалось время. Время, чтобы стереть со стен памяти отголоски крика и мата, чтобы уложить в голове обрывки чужих признаний, чтобы просто… отдышаться. Они не сговаривались, но действовали синхронно, будто подчиняясь некоему новому, молчаливому договору. Их жизни чётко разделились на две параллельные реальности. В стенах университета они были всего лишь партнёрами по проекту. Мина, в окружении Сольхи, Чана и неизменно галантного Хёнджина, отвечала на его улыбки, поддерживала светские беседы, принимала комплименты. Это был знакомый, безопасный мир правил и масок. И в этом мире Ли Минхо для неё практически не существовал. Они обменивались кивками в коридорах, их взгляды скользили мимо, не задерживаясь. Здесь он был просто тенью, неприятным воспоминанием, которое надо отложить в сторону до лучших времён. Но эти «лучшие времена» наступали вечером у реки Хан. Каждые два дня они встречались в палатке — иногда вдвоём, чаще вчетвером. И там, в пространстве, пахнущем деревом, тканью и её вишнёвыми свечами, правила менялись. Здесь не было места показной галантности Хёнджина или спокойной уверенности Чана. Здесь была работа. Конкретная, осязаемая. И в этой работе находилось место для иного общения. Мина, Сольхи и Джисон могли обсуждать что-то, смеяться над глупостями, и в этот смех, пусть нечасто и с некоторой задержкой, постепенно начинал вплетаться Минхо. Сначала это было лишь лёгкое покачивание плеч, потом — сдержанный хриплый звук, который можно было принять за кашель, а однажды — настоящая, чуть кривая, но совершенно искренняя улыбка, мелькнувшая в ответ на какую-то абсурдную шутку Джисона о коротком замыкании. Мина ловила эти мгновения украдкой. Видела, как напряжение в его плечах понемногу спадает, как он, сосредоточенно программируя контроллер, может тихо что-то напевать себе под нос. Это радовало её странной, тихой радостью. Казалось, он… расслабился. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы их взаимодействие перестало быть полем брани и превратилось в слаженный, почти интуитивный танец. Она подавала инструмент, которого он ещё не успел попросить. Он, не глядя, придерживал лестницу, когда ей нужно было повесить последний бумажный фонарик. Сольхи и Джисон, наблюдая за этим молчаливым балетом, лишь переглядывались, но комментировали вслух только работу. И работа, на удивление, пошла в гору. Без споров, без взаимных упрёков, почти без слов. Они проверяли проводку, расставляли посуду, тестировали световое шоу из летящих лепестков сакуры, которое теперь плавно перетекало в тихую, меланхоличную гитарную мелодию из колонок — ту самую, что Минхо записывал ночами. Всё сливалось в единую, гармоничную картину. И вот, за три дня до официального открытия фестиваля, палатка номер три у реки Хан стояла в полной, абсолютной готовности. Она была выверена до миллиметра, проверена на все возможные риски, осмотрена вдоль и поперек. Десять раз. Сто раз. Последняя коробка была вынесена, последний винтик закручен. Они стояли вчетвером внутри, в мягком свете бумажных фонариков и мерцающих диодов. В воздухе витал запах свежезаваренного имбирного чая и едва уловимый аромат вишни от свечей. Всё было идеально. Безупречно. И в этой самой безупречности вдруг стало не по себе. Потому что проект, который был их якорем, их оправданием для встреч, их полем битвы, а потом и хрупким мостом, — закончился. Больше не было срочных закупок, чертежей, которые нужно было согласовывать, проводов, которые нужно было спаять. Оставался только фестиваль. А после него — пустота. И все те нерешённые, громоздкие вопросы, которые они так старательно откладывали «на потом», вдруг нависли в сладко пахнущем воздухе палатки, став ощутимее любого декора. «Потом» наступало с пугающей быстротой. И все они, даже болтливая Сольхи и обычно невозмутимый Джисон, молчали, глядя на плоды своих рук, чувствуя, как почва под ногами снова начинает колебаться. Осьминог молчания и недоговорённостей, ненадолго усыплённый общей целью, начинал шевелить щупальцами.