мертвый жених и сгнившая невеста

Он всегда помнил момент, когда начал мысленно называть себя Ангелом. Ведь забыть это означало бы отказаться от единственно важного в его жизни воспоминания. Нет, конечно, у него было и нормальное имя, вписанное во все положенные документы, но звук этого имени был пресным и пустым – так иногда бывает, когда только начинаешь говорить, а заканчивать уже не хочется. Новое имя он получил, когда ему было около шестнадцати. Это была его пятая попытка — можно считать, юбилейная. Оба предплечья были рассечены глубоко вдоль, чтобы свернувшаяся кровь не успевала забить раны. Особо больно не было. А он только улыбался, глядя в потолок — ну вот, наконец, вот-вот уже. Ожидание медленно превращалось в облегчение, потому что больше ничего делать было не нужно. Еще немного — и всё. Может быть, из-за сердца, надсадно бьющегося в груди, а может по какой другой абсолютно неважной причине он и не заметил, что скрипнула дверь, а потом во влажной тишине душевой комнаты раздался незнакомый и звонкий мальчишеский голос: — У тебя крылья! Ты ангел? Сердце снова бухнулось о ребра, будто соглашаясь. Кровь текла по плиточным швам по как руслу какой-то новой, пока еще не названной реки, а разрезы вдоль на предплечьях были её истоком. Может быть, со стороны и правда было похоже на крылья. А может быть, незнакомый пацан был просто мелким испуганным ребенком, который увидел что-то в происходящем что-то личное и своё. Ангел в ответ сначала лишь хрипло рассмеялся. — Вали отсюда, мелюзга, — бросил он, запрокидывая голову к потолку, на котором тускло блестел точно такой же кафель. Только вот крови там не было. Но потом Ангел всё же посмотрел в сторону двери: вместо того, чтобы кричать от ужаса на весь приют или хоть немного испугаться, мальчишка только завороженно смотрел на него, продолжая стоять на пороге. Свет из коридора очерчивал черноволосую макушку со смешным, нелепым хвостиком. Ангелу хотелось сдохнуть, и еще немного — покурить. Дверь захлопнулась с тем самым звуком, с которым хлопает о косяк рассохшееся дерево. Застонали дверные петли. А потом щелкнул выключатель, и по глазам Ангела резануло холодным белым светом. — Бля, что ты… Мальчик уже стоял напротив него. В его глазах было столько восторга, что Ангел замешкался и замолчал. — Можно взять тебя за руку? Почему-то Ангел кивнул. От недостатка кислорода у него уже кружилась голова. Он прикрыл глаза, отдаваясь вкрадчивому желанию поспать. Ладошка у пацана была маленькая, потная и горячая. — Я Хаякава Аки. Ангел лениво приоткрыл один глаз. Ха-я-ка-ва-а-ки — не более чем набор бессмысленных звуков. Ангел умирал, а “Хаякава Аки” был просто последним свидетелем того, что Ангел когда-то жил. Не больше и не меньше. Но тепло чужой ладони неожиданно что-то изменило — Ангел впервые почувствовал, что не хочет умирать прямо сейчас. Может, повременить с этим еще минуту? Или наоборот — именно так, держась за руки, он был и не против умереть? — Эй, Аки, — позвал Ангел, — у меня в кармане сигареты. Можешь вытащить и дать мне одну? — Ты не можешь, потому что у тебя теперь крылья? — с радостным и таким неуместным придыханием закончил за него Аки. — Ага. Это был, конечно, полный сюр. “Какие вообще, нахуй, крылья?” — подумал Ангел — и сразу же об этом забыл. Вместо мыслей в голове будто бултыхалась слипшаяся лапша недельной давности. Мальчик, ничуть не смущаясь, залез к нему в карман и вытащил пачку сигарет со сладким фильтром. Первую такую сижку Ангелу дала молодая училка, а потом он стащил у неё их все. Мальчик честно засунул сигарету между губ Ангела, который уже едва мог их смыкать. Приторная сладость смешалась со слабостью, а потом сигарета упала в озеро крови. Ангел и не заметил, как и когда она натекла. Впрочем, он и не смотрел — чего он там не видел? Кровь и кровь. “Н-да,точно стоило пытаться четыре раза, чтобы с пятого сделать всё правильно”, — подумал он. Сигареты было уже не жаль. Умирать оказалось немного обидно, но тоже не жаль. Хотелось улыбнуться, но губы не слушались. Мальчик снова суетливо взял его за руку. Его маленькая ладошка подрагивала. Ангел где-то читал об этом: многие самоубийцы в последний момент пытались спастись. Возможно, с ним происходило то же самое. Возможно, это было даже смешно. В самом деле, просто обхохочешься. Он с усилием разлепил ссохшиеся губы и произнес: — Эй, Аки. Сделаешь мне одолжение? Мальчик наклонил голову, раздумывая. — Если только ты потом заберешь меня на небеса. К маме с папой. Ангел закашлялся, пытаясь не рассмеяться. Или не заорать от ужаса. Он умирал и знал, что умирает, и ему почему-то отчаянно хотелось пожить еще. А Ха-я-ка-ва-а-ки просто хотел к маме с папой. Ситуация — просто кошмар. — Я заберу. Ну а что еще Ангел мог сказать сиротке? Только пообещать царствие небесное, даже если сам едва ли представлял, что это вообще такое. Он и в церковь-то ни разу не ходил. Но, конечно, знал, что самоубийство — грех. Если начистоту, то грехов Ангела хватило бы минимум на пятерых. — Только сначала тебе надо сходить к воспитательнице и сказать… что я порезался. — Порезался? — Ага. Аки коротко сжал его руку и отпустил, вставая. Краем глаза Ангел видел, что его коленки и тапки были измазаны в крови. Уже двери пацан обернулся и звонко напомнил: — Только у нас уговор! Ты заберешь меня. — Я… — Ангел говорил, уже почти теряя сознание, — заберу. Но если бы он и мог куда-то забрать Хаякаву Аки, то только в ад, в который уже и сам вот-вот должен был отправиться. Однако этого опять не случилось: Аки нашел воспитательницу быстрее, чем из Ангела вытекла вся оставшаяся кровь. Та наложила жгуты и позвонила куда надо, а врачи вовремя поставили тампонаду. В этой цепочке случайных событий не проебался никто. Потом были старая добрая психиатричка, вязки и галоперидол в задницу. Крики, насильственное кормление. Может и не только оно, а что-то похуже, но Ангел, до самой макушки накачанный лекарствами, вообще не заметил. Диагнозы были похожи на названия стран: депрессия, многократные суицидальные попытки, биполярное аффективное расстройство, прочие личностные расстройства, извечное подозрение на шизофрению, будто та была ответом на все. И предплечья как карта этих стран: по пять шрамов на каждом, от первого и неуверенного, оставленного канцелярским резаком, до последнего, красного, вспухшего, уродливо зашитого. Еще по несколько шрамов на тыльной стороне каждой из ладоней от капельниц, исколотые вены и круги ожогов от сигарет по всему телу. Путешествие по закоулкам разума в разделе с горячими турами! Всё со скидкой, то есть вообще, нахуй, бесплатно. Вот только Ангел уже везде был и всё видел, и едва ли этот очередной раз мог подарить ему какие-то новые впечатления. Когда он через полтора года вернулся в приют, то внутри уже сросся с этим новым именем. Оно звучало так нелепо пафосно и напоминало о том, что у Ха-я-ка-вы-А-ки очень теплые руки. А может Ангелу просто хотелось забыть своё настоящее — так он его и забыл. За полтора года с Хаякавой случился мальчишеский скачок роста — теперь они смотрели друг другу в глаза, и Ангелу не нужно было наклоняться. Еще у Аки сломался голос, но взгляд почему-то не изменился вообще. — Привет, — сказал Аки, аккуратно подходя к нему и всё ещё немного по-детски пряча ладони за спину. После неловкой паузы — Ангел просто смотрел на него и улыбался — Аки пожевал губами и добавил: — А как тебя зовут-то? Помимо паспортного у Ангела была тысяча имен: от “эй, ты” со свистом до “тот утырок, который раз в три месяца режет себя”. И это было абсолютно неважно. Поэтому он улыбнулся и ответил: — Ты назвал меня ангелом. Хаякава смущенно отвел взгляд. Наверное, за полтора года даже до него дошла вся абсурдность той ситуации. Они бы так и остались неудачными едва ли знакомыми — разный возраст, разные истории, из-за которых они оказались в приюте, разное вообще всё от разреза глаз до цвета волос. Но всё равно они почему-то подружились. Хотя как можно было дружбой назвать то, что Ангел резался, а Хаякава таскал ему бинты и антисептик из медкабинета? Не дружба, а максимум жалость — или, если рассчитывать на что-то посерьезнее, добросердечность. Впрочем, Ангел брал, что давали, и ему в голову не приходило отказываться. Потому эта не-дружба так и перетекла во взрослую жизнь. Ангел был для Хаякавы кем-то вроде сирого-убогого, который вроде бы и нахер не нужен, но бросить жалко. Так Ангелу, во всяком случае, всегда казалось. Хотя Аки таких, как Ангел, тащил на себе. Это у него было что-то вроде хобби. Ангела вот, бомжа Дэнджи, алкашку Пауэр — они налипали на него будто репей на длинный подол. Такое без любви к процессу хер сделаешь, наверное. Ангел, во всяком случае, точно бы не смог. Хаякава попал в приют лет в двенадцать, потому он и был самым нормальным из них всех. Он легко вписывался в общество, которое раз за разом отвергало Ангела, Дэнджи и Пауэр. Ангелу часто казалось, что Аки так отчаянно их всех спасает потому, что когда-то давно никто не пришел и не спас его самого. Впрочем, догадка так оставалась на уровне теории — они никогда об этом не говорили. Конечно, Аки бы лучше поискать нормального чего-то, да вот где? У Ангела этой нормальности нет и не было в помине — он всю жизнь жил от одной смены схемы лекарств до другой и помочь Хаякаве был не в силах. Но и отказаться от его помощи — тоже. Пиявки не выбирают, откуда пить кровь, они вцепляются в первое живое теплое тело. Ангел был ничем не лучше. Хуже он не был тоже. Впрочем, были времена, когда они с Аки общались почти нормально — это когда таблетки Ангелу помогали. Но чаще между ними не было ничего, кроме визитов Аки в квартиру Ангела: три раза в неделю, с мешком продуктов, которые Ангел всё равно едва ли съест, и блоком сигарет. Курить Ангел тогда уже давно бросил, но листья табака так приятно крошились между пальцев, что это тоже считалось. Поэтому, когда Дэнджи полузадушенно сообщает, что Аки умер, Ангел оседает на офисный ковролин и начинает вспоминать. Листья табака такие красивые и на ощупь они похожи на прикосновение к чему-то божественному. От новых транков нет аппетита и тошнит так сильно, что Ангел едва ли может запихнуть в себя бульон. Если бы не Хаякава — он бы и этого не пытался сделать. Аки курит на балконе и пальцем манит Ангела выйти тоже. Приходится плестись, едва переставляя ноги — сил нет совсем. — Поставь чайник, — просит Аки, — Сделаю тебе чай хотя бы. Ангел кивает и уже разворачивается, но потом всё-таки спрашивает: — Зачем ты со мной возишься? Это самое длинное предложение, которое он в принципе может сформулировать в таком состоянии. Аки смотрит на него одно бесконечно долгое мгновение, а потом пожимает плечами и тушит сигарету в надколотой тарелке, которая самовольно им же и наречена пепельницей. — А кто, если не я? “Никто”, — думает Ангел. Наверное, лучше бы никто, потому что тогда страдания Ангела закончились бы на той самой пятой попытке. Аки смотрит на него внимательно, подмечая, наверное, самые незаметные проявления эмоций. Он умеет, он знает, у него большой, блядь, опыт. Нахуй ему вообще такой опыт? — Что случилось? Вопрос встает Ангелу поперек горла. Потому что ничего нового не случилось — он просто, блин, болен. Сколько можно об этом говорить? И сейчас прямо как тогда — хочется орать, хочется плакать, но Ангел только бесцветно повторяет вслед за воспоминанием, придерживая смартфон плечом: — Что случилось? Дэнджи, путаясь в словах, скупо поясняет ситуацию: аневризма, никто не успел ничего понять. В трубке шумит от помех, или это Дэнджи держит телефон слишком близко ко рту. А еще он бормочет бессмысленные вопросы: — Это было быстро, да? Должно быть быстро. Быстро же было, да? И не больно же? — Наверное, — машинально отвечает Ангел, а дальше воспоминания смазываются в какой-то комок из истерики, слез и крика. Будто для живых есть разница, была ли смерть быстрой или медленной, мучительной или нет. Это не психоз, просто срыв. Мозг милостиво скрывает от Ангела подробности того, как он опять оказался в психиатричке. Это как телепорт — вжух, и ты уже не в офисе, а среди очень знакомых стен. Нынче никаких вязок, да и медикаменты помягче. Только бесконечный поток вопросов. Что с вами? Что случилось? У вас есть заболевания? Вы наблюдаетесь у специалиста? Да, наблюдаюсь, да, биполярное аффективное, да, депрессия, и, да, еще пяток аббревиатур на сдачу. Что случилось? Что случилось? Что случилось? Друг умер. Реально, кстати, умер. Ангел отвечает механически. Если бы существовал экзамен по общению с психиатром, то он бы сдал его как нехуй делать на самый высокий балл. И что, что после кабинета, при первой возможности побыть в одиночестве, он опять кричал, рыдал, скулил — всё сразу. Теперь всё-таки были вязки, лекарства через бабочку — вены у Ангела уже в юности были ни к черту. Но ни одного бранного слова в его сторону: всё-таки Ангелу за тридцать уже, над ним уже жизнь достаточно поиздевалась, что врачи и медсестры больше не смеются. Ему остаётся вспоминать. Это всё было ужасно несправедливо. У Хаякавы Аки была нормальная жизнь. Не вся, конечно, но случались в ней нормальные периоды. Например, у него была Химено — хорошая девчонка, не из детдомовских, симпатичная — ок, на любителя — и не тупая. Ну, да, маленько нимфоманка, ну, курильщица, ну, алкоголь ей тоже нравился. На фоне всех остальных она была почти нормальная. А потом всё опять пошло наперекосяк: у Химено нашли рак. Сначала она лишилась глаза, а потом пошли метастазы. Меланома не спрашивала, насколько это было уместно — забирать у Аки его девушку. Многими годами раньше такими вопросами не задавались шасси, которые помешали самолету с родителями Аки на борту успешно сесть на полосу. Ангел злился — на себя, на тупой рак, на идиотские самолеты, на свои уродские таблетки и, больше всего, на весь этот мир. Сама жизнь толкала Хаякаву в окружение таких отбросов, как Дэнджи, Пауэр и Ангел. Последние два имени – не имена вовсе, а клички, но своей Ангел дорожил. После смерти Химено уже Ангел ходил к Хаякаве, но не два раза в неделю, а каждый день. Он то ли долг пытался отдать, то ли думал, что так оно было правильно. Хуевый ужин из полуфабрикатов и пара банок пива — такой них был досуг. — Ты веришь в карму? — как-то спросил Аки, невидящим взглядом смотря в выключенный телек. Звучало так, будто он — верил. — Брехня всё это полная, — ответил Ангел. Но иначе этот круговорот страданий вокруг Хаякавы было, в общем, и не объяснить. Если совсем по-честному, то на Химено Ангелу было наплевать, — всё равно уже умерла, — но на страдания Аки смотреть было непросто. Может быть, Ангел предпочел бы, чтобы они с Аки начали встречаться. А чего бы и нет? У Хаякавы смазливое личико и отличный хер — Ангел всё видел. Он был бы не против и сосать, и в жопу ебаться. Ему вообще всегда было без разницы. Хотя даже когда Химено была… можно было бы. Предложи Ангел такое Хаякаве, тот бы лишь кивнул и поровну разделил свое время между Ангелом и Химено. Может быть, они могли бы даже сообразить на троих. Вот только Ангел никогда не предлагал — и сам не не знал, почему, не от излишнего же благородства. Может быть, просто боялся получить отказ. А может, боялся получить согласие. А в первый раз они поцеловались уже когда Химено не стало, на следующий день после похорон. У Аки были красные глаза и изо рта воняло перегаром, но он подошел к Ангелу со спины и сказал только два слова: — Мне надо. Ангел даже не уточнил, что именно, а молча развернулся, разводя руки как для объятий. Но Аки почему-то наклонился и поцеловал его в губы. Вот так вот запросто. Будто ему никогда ничего не мешало. Ангел думал, что через пару кусачих поцелуев Аки развернет его и нагнет прямо там, над обеденным столом. Но этого не случилось — они целовались еще долго, влажно сталкиваясь языками. У Ангела встал. У Аки — нет. Стоило, наверное, ожидать. У кого вообще мог встать на Ангела? Аки так же спокойно опустил руку ниже, сжимая его член через брюки. — Хочешь…? — Ничего не надо, — отказался Ангел, выворачиваясь из объятий, — Сам упадет. Секса ему тогда и вправду не хотелось, чисто механическое возбуждение было не в счет. Во всём происходящем ощущалась странная щемящая близость, от которой тут же захотелось плакать. От воспоминаний теперь хотелось скорее умереть. И вместе с тем умирать вообще не хотелось — Хаякава так старательно тащил Ангела на себе, что у него возникало ощущение, будто и эта жизнь принадлежит Аки и нельзя с ней вот так запросто расставаться. Ангел отдал бы себя целиком, если б было кому и что. Ему от жизни не надо было ничего. Аки, кстати, всегда ругался на него за такие слова, но в них, вроде бы, было достаточно смысла — все равно Ангел понятия не имел, что хотел бы делать и как жить. Всё было одинаковое, что с таблетками, что без. То есть с таблетками, конечно, чуть полегче, но в остальном — то же самое. У него просто не нашлось способа подружиться со своей головой. Потому что дружить там было не с чем — внутри черепа у Ангела жила только одна сплошная чернота, что выплескивалась пьяными истериками, членовредительством и нелепыми попытками подраться с Хаякавой. Последние, впрочем, больше напоминали попытки заняться сексом. Ангел ни о чем не жалел, Аки ни на что не жаловался, безо всяких вопросов бинтовал чужие руки и отпихивал Ангела от себя тогда, когда это требовалось. Никто в этом тандеме будто не был недоволен. Наверное. Сейчас-то всё равно уже не узнаешь. Жгут, которым медсестра орудует, будто пыточным инструментом, перетягивает старые шрамы почти так же больно, как воспоминания врезаются в мозг. Ангел улыбается — раз больно, значит, пока живой. А медсестра, наверное, думает, что он совсем припизднутый. Впрочем, он такой и есть. Психика у него как крошится как печенье: только прикоснись, и получишь полную ладонь ее ошметков. А на вкус она, наверное, такая же, как жирная и приторно-сладкая дешевая выпечка. После выписки Ангелу удивительным образом помогают нейролептики и напиться, а потом еще раз напиться. Повторять до достижения желаемого эффекта. Еще Ангел снова начал курить, но теперь только тонкие сигареты, потому что от обычных мутит и вспоминаются пальцы Хаякавы и то, как он зажимал сигарету, или жест, которым сбивал угли. Ангелу нравится, что вкус табака не поменялся. “Нравится” — это когда бесконечные волны апатии сменяются легким неравнодушием. В остальном Ангел плывет по жизни хуй пойми куда. А сами похороны Хаякавы были такие спокойные. У Аки не осталось живых родственников, поэтому церемония была очень сюрреалистичная. Пьяная Пауэр с неуместной улыбкой до ушей, неловкий Дэнджи, не знающий куда деть руки и как класть цветы, и Ангел, у которого все внутренности смерзлись в один противный мясной ком. Все трое — как немой укор несправедливому миру, в котором у хороших людей случается аневризма, а психов раз за разом возвращают с того света. У них на троих наберется минимум дюжина попыток уйти прочь, вот только все неудачные. Это и обидно, и смешно — они ведь так старались. И никто не плакал. Хотя Дэнджи, кажется, и плакать-то не умел никогда, да и Пауэр тоже. Ангел стал такой же — как ни старался, не мог выдавить из себя ни слезинки. Может быть, он выплакал их все раньше, а может, новая схема ему помогает так хорошо, что превращает в функционально ходячий труп. Ангелу больше не больно, только очень странно. Так, наверное, чувствуют себя здоровые люди? Это же называют психическим здоровьем — возможность адаптироваться к любой херне? Тебя насилуют в психиатричке, пихают в рот и не только — а тебе плевать. У друга умерла девушка — а тебе похуй, потому что у тебя на него вообще-то стоит. Умер друг — а тебе опять безразлично, потому что транковый туман не дает ни одну мысль додумать до конца. Тебе до фонаря, до лампочки, до фени, абсолютно похер, совершенно всё равно, похуй, похуй, ПОХУЙ. И всё это называется психическим здоровьем, такая вот фантастика. Ангел не врубается, как так, блин, вообще — всю жизнь выгребать, а потом в один момент умереть? Должно быть неправдой, настолько это нелепо. Не мог Хаякава так просто умереть. Ведь даже после смерти Химено у Аки была какая-то относительно неплохая жизнь, а Дэнджи и Пауэр стали ему вместо семьи. Они втроём выглядели настолько нормальными, насколько могут так выглядеть два человека с напрочь съехавшей крышей и третий, который им вместо матери, отца и партнера одновременно. Ангел заходил к ним иногда — завидовал, но прятал злую улыбку подальше, ведь чем больше он смотрел на них, тем меньше ему хотелось умереть. Будто видеть, как Дэнджи поливает фикус пивом из банки, пока Пауэр блюет в раковину на кухне, а Хаякава пытается их угомонить, работало лучше, чем все сеансы терапии разом. Хотя по правде ничего не работало вообще, просто Ангел иногда прикидывался сам перед собой и перед докторами заодно. Но Аки был в каком-то смысле счастлив — и Ангел немножко тоже. Больше он бы, наверное, не смог, поэтому опять брал то, что мог взять и унести, не просил больше и не жаловался. Эти последние воспоминания — самые тяжелые. С памятью годовалой давности Ангел еще как-то может смириться, но вот с тем, что буквально месяц назад у Хаякавы Аки было всё хорошо, а теперь от него осталось только надгробие, смириться почти невозможно. Хотя у Ангела формально всё нормально. У него больничный на месяц, очередная схема из лекарств, которые оплачены по страховке, и засратая мусором кварира свободной планировки. Он мог бы быть в порядке, но он вообще не в порядке. Ему бы хотеть умереть, но он вообще ничего не хочет. Хотя, ладно, пожалуй, Ангел впервые хочет жить. Совсем немножко, совсем чуть-чуть, но это желание… оно как вирус. ВИЧ, СПИД — типа того. Неизлечимое. Оно внутри Ангела, оно появилось там с того момента, когда он познакомился с Аки. Без всякого обмена биологическими жидкостями — просто оказалось внутри, будто было там всегда. И теперь это желание отравляет Ангелу всю его жалкую и бесполезную жизнь. Потому что, ну. Зачем ему жить? Вот чтобы что? Где та граница, после которой, ну, достаточно? После которой хватит? Нельзя же мучаться бесконечно. И вообще, какого черта умерший Хаякава заразил его этим желанием — жить? Это ведь буквально самая несправедливая вещь во всей Вселенной. У Хаякавы была жизнь, а у Ангела её никогда не было — только убогие попытки симулировать, а это в зачет не идет. Если Хаякава Аки был как солнце — сравнение такое избитое и уютное, что Ангела аж почти физически тошнит — то Ангел был листом строительной жести, от которого отражается свет ночного фонаря. Может быть, издалека отраженный свет и похож на солнечный, но, по правде говоря, это всего лишь лист строительной жести, загнутый обстоятельствами в причудливую, но не жизнеспособную фигуру. Но слезы в итоге тоже кончились, как кончается всё. Ангел не то чтобы приспосабливается, но в один момент жизнь становится проще. Больничный ведь длинный — можно обо всем успеть подумать. Хаякава Аки умер и не важно, был это злой рок, карма или проклятие. Человек умер, и это изменить было нельзя. Признавать это больно, но, принимая реальность такой, какая она есть, Ангел наконец чувствует облегчение. Становится понятнее. Следующий факт принять куда проще: у Ангела в этом мире не осталось никого. Дэнджи? Да бог с ним, они с Ангелом едва друг друга переваривают. Пауэр? Ангел её не знает. Кто она такая помимо того, что алкашка? Вообще без понятия. Остальных просто не существует. У Ангела больше нет близких. И никто в этом не виноват, это просто сухие факты — Хаякава Аки был ему единственным близким человеком. И жить больше незачем, даже если хочется. И впервые мысль не истеричная, не пришедшая в голову в раздрае, а просто мысль. Умозаключение. Вывод. Сухая логика, которая проворачивает шестеренки в мозгу Ангела с тем же звуком, с которым щелкает кремниевое колесико зажигалки. Всё, чего Ангелу теперь хочется — это простое объятие. Это всё такие обыденные, понятные вещи, что от них даже не больно, а внутрь будто анестетик вкололи. Ангел знает, что он собирается делать. Ночная головная боль гудит на фоне, но иногда взрывается искрами в такт его неровному пульсу. Ощущается так, будто мозг Ангела изнутри долбит бормашина. Капсулы ибупрофена он разгрызает будто леденцы, только они горькие внутри, и никакие — снаружи. Теперь это его любимая еда. У холода точно нет разума, но он забирается за края толстовки и в манжеты, будто что-то живое. У Ангела разума нет тоже — он просто копает. Копает до боли в спине и в предплечьях, до того, что замотанные лейкопластырем ладони превращаются в сплошные мозоли и кожа с них сходит лоскутами. И после этого Ангел тоже продолжает копать. Боль, как обычно, не значит много. — Я побуду немного эгоистичным, Аки? Ты же не против? — вслух спрашивает Ангел и сам над собой смеется. Ответы ему не нужны: он и сам знает, что всегда был эгоистом. Каждую секунду своей отвратительной, убогой жизни. Он продержался так долго только потому, что в мире был такой человек, как Хаякава Аки. Но теперь держаться ему больше незачем. В крови у Ангела коктейль из стимуляторов, кофеина и обезболивающих. Ну, и еще немного алкоголя. — Жалко, что Химено предпочла кремацию, — вслух рассуждает Ангел. Было бы так славно устроить им с Аки посмертную церемонию. Или, может быть, это была бы ебаная жуть — Ангел уже не особо отличает первое от второго. Одно хорошо: со времени похорон земля еще не успела просесть, и поэтому Ангел, несмотря на своё тщедушное телосложение, умудряется раскопать могилу. Вскрыть гроб тоже относительно легко — их не заколачивают слишком крепко. Да и от кого? Аки такой красивый в костюме. Губы у него зашиты ниткой, а органы, должно быть, свалены в комок внутри живота — Ангел где-то про это читал. Он улыбается этим мыслям. Правильнее было бы вытащить тело, вот только это слишком уж тяжело. Ангел с трудом подтягивается на руках, выбираясь из могилы. Ему надо еще кое-что сделать. В синтетике дешевого белого платья еще холоднее, чем в толстовке, Ангел всё равно что раздет. И вот в таком виде, в тонком платье на голое тело, он глотает капсулы из пакета и надеется, что знает, что делает. Шансы невысоки. Потом, в кедах и платье, Ангел прыгает назад в раскопанную могилу. Сердце стучит в горле: и страшно, и радостно. — Я соскучился, Аки. Он целует холодный труп в такие же холодные губы и почему-то возбуждается. Лежать в гробу так славно. Пальцы на руках и ногах у Ангела начинают неметь — таблетки действуют, но слишком медленно. — Эй, Аки. Аки, Аки, Аки. Ангелу хочется звать Аки по имени еще и еще, хочется целовать в щеки, хочется разрезать дурацкие нитки, что скрепляют его губы, и забраться языком в рот. Хочется сделать всё остальное, что он не успел сделать, пока Аки был жив. Они обнимаются — ну, Ангел обнимает Хаякаву, прижимается к нему. Холод, поначалу такой противный, начинает казаться приятным. — Не получилось у меня забрать тебя, — рассуждает Ангел, мотая ногами, — Так что придется тебе забрать меня. Тело его становится легким-легким, будто вместо костей теперь воздух, а в голове появляется приятная пустота. Ангел помнит Хаякаву Аки относительно мелким, помнит и подростком, и молодым мужчиной. Ангел помнит всё до мельчайших деталей, словно у него не было другого смысла жизни кроме того, чтобы смотреть на Аки. — Жалко, что вы с Химено не поженились, — хрипло шепчет Ангел. Из рта течет слюна — глотать уже слишком сложно. Ангел запрокидывает голову, и слюна начинает стекать ему в горло. — Поэтому теперь ты мертвый жених, а я — сгнившая невеста. Ангел произносит это, а потом хрипло хохочет. Он и вправду гнилой человек, если додумался раскопать могилу. Просто ужасный человек, вот он кто. И ему за это больше не стыдно. Он поворачивается на бок, закидывает ноги и руку на Аки. — Я люблю тебя, Хаякава Аки. Скорее всего, Ангел плохо понимает, что такое любовь, но если он способен испытывать хоть что-то отдаленно похожее на нее — он чувствует это к Аки. Назвать можно как угодно. Голова становится неприятно колючей изнутри, все тело дрожит, Ангел пытается еще что-то сказать, но уже не может. Веки становятся тяжелее тонны — их уже не поднять. Ангел вспоминает теплую-теплую детскую руку и впервые горько плачет обо всем сразу: о своем искалеченном разуме, о несчастной судьбе Аки, о тупом раке Химено, о том, что Ангел успел сделать и о том, чего сделать не успел. Плачет так долго, что соль на языке превращается в самый сладкий сахар, патокой стекает по глотке вниз, и от их с Аки истории остаются только ошметки последних судорожных мыслей. Всё кружится в диковинном танце, Ангел сдается и отпускает чужую ладонь. Ему хочется спать, и он знает, что этот сон — не сон вовсе, но то, чего он так долго искал. Ветер задувал первый мелкий снег в разрытую землю, небо понемногу светлело, и не было никакого звука вокруг. И смерть наконец забрала Ангела домой.