Осколки прошлого

— Ген! — Крик смутно знакомого голоса из прошлого заставил Асагири встрепенуться. Он резко поднял голову. Папарацци, фанаты, просто люди, спешившие на свои авиарейсы — неразбериха на входе в аэропорт уже стала частью жизни, когда ты известный на весь мир менталист-переговорщик и супруг ученого, спасшего мир. Ген только вернулся в Японию с недельных переговоров в Австралии, уставший от долгого перелета и недосыпа. Он бы с радостью шмыгнул в автомобиль, поцеловал Сенку и разлегся на переднем сиденье, но нет — он здесь, пытается пройти сквозь толпу и яркие огни камер. Открыв дверь черной «Тойоты», Асагири уже хотел сесть, но замер, услышав крик собственного имени из толпы. Он посмотрел туда, откуда, как ему казалось, его окликнули, и застыл. На менталиста раздраженно вперились голубые и серые глаза. Это были женщина в черном приталенном платье и мужчина в костюме. Мать и отец. — Все нормально? — голос Сенку звучал настороженно. Он уже завел машину, желая поскорее отправиться домой. — А? — Слова супруга словно вывели Гена из транса. — Да! Да. — Менталист кивнул родителям на машину, давая понять: «Садитесь». Он меньше всего хотел устраивать сцены на глазах у толпы. Он не видел этих двоих с шестнадцати лет — с тех пор как поступил в колледж и сбежал в общежитие. Сейчас ему тридцать, прошло слишком много лет, даже не считая веков, проведенных в камне. И не то чтобы Ген хотел вспоминать о них. Особенно сейчас. Сенку нахмурил брови, наблюдая, как в машину усаживаются, помимо супруга, какие-то незнакомые люди. Но, глядя на напряжение Асагири, решил, что лучше промолчать, доверившись мужу. — Так, ты теперь у нас «звезда»? — ехидно начала женщина, как только машина выехала с парковки. — Еще и гей, — с отвращением добавил мужчина. Ген, стиснув зубы, вздохнул и прикрыл глаза. Его кулаки непроизвольно сжались на пряжке ремня безопасности. — Что вы хотите? — прошипел менталист, прищуренно глядя на родителей через зеркало. — Как грубо! — вскрикнула Юми Асагири. — Мы просто хотели с тобой поговорить. Но теперь я вижу, что ты такой же мерзавец, каким был в юности. — Ну кого же еще могла вырастить такая тварь, как ты, — ярость в голосе Гена была нескрываемой. — Не смей так разговаривать с матерью, паршивец! — взревел Такаши, с силой ударяя раскрытой ладонью по подголовнику переднего пассажирского сиденья. Грохот заполнил салон. — Или я сейчас же выбью из тебя всю эту дурь, как выбивал раньше! Сенку застыл, будто его окатили ледяной водой. На секунду он даже перестал дышать. Его мозг, привыкший анализировать данные и мгновенно просчитывать варианты, намертво завис на слове «мать». Ученый видел, как нервно пульсирует скула Гена — верный признак того, что тот на грани. Он слышал грубый, совершенно чуждый менталисту голос, полный ненависти, и чувствовал, как от удара вздрогнуло все тело его мужа. И все это — его родители. Внутри что-то громко щелкнуло, сместившись. Собственный шок, замешательство, вопросы — все испарилось, сменившись абсолютной, холодной ясностью. Его пальцы сами разжали руль. — Еще один удар в моей машине, — голос Сенку прозвучал на удивление ровно, почти вежливо, но каждый слог был отточен, как лезвие, — еще одно оскорбление в адрес моего мужа, и я высажу вас обоих на обочине в промышленной зоне. Без телефонов, без кошельков. Уверен, ваше «просто поговорить» найдется кому заснять и выложить в сеть уже к утру. В салоне воцарилась тишина, густая и давящая. Даже Ген приоткрыл глаза, повернувшись к Сенку. В его взгляде читался шок, а следом — глубокая, жгучая благодарность. Юми, опешив, на секунду потеряла дар речи. Такаши фыркнул, пытаясь сохранить напускное презрение, но его рука бессильно опустилась с подголовника. — Это что еще за угрозы? Мы его родители! — выпалила наконец Юми, но ехидная нотка в ее голосе уже дрогнула, сменившись растерянностью и злобой. — А я — его муж, — Сенку медленно повернул голову, чтобы встретиться с ее взглядом в зеркале заднего вида. В его обычно спокойных глазах бушевала стальная буря. — И в этой машине единственные, у кого есть право что-либо требовать, — это мы. Вы — незваные гости, которые уже перешли все границы. Теперь вы либо молчите до конца поездки, либо покидаете салон. Выбирайте. — Пальцы Ишигами сжали кожаную оплетку до побеления костяшек. Вся его поза излучала неприступность. Юми, побелев от ярости, что-то тихо и отвратительно прошипела в сторону Сенку — слова, которые Ген даже разбирать не стал, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Но это был уже последний всполох загнанного зверька. — Отлично. Тогда — до свидания, — произнес ученый с ледяной, почти сладкой вежливостью, которая звучала страшнее любого крика. Он плавно притормозил у тротуара в безлюдной промзоне, щелчком разблокировав замки задних дверей. — Ваша остановка. Они вышли — нехотя, ошеломленные, швырнув в салон последние гневные взгляды. Дверь захлопнулась, отсекая их, как ненужный груз. Сенку плавно тронулся с места, даже не взглянув в зеркало. В салоне на секунду повисла гулкая, звенящая тишина. Ген тяжело выдохнул, разжал закостеневшие пальцы и медленно облокотился лбом о прохладное стекло. — Прости… — его голос был глухим и разбитым. — Не смей, — мягко, но твердо оборвал Сенку, на секунду положив ему руку на колено. — Ни за что не извиняйся. Они надеялись, что на этом всё и закончится. Две недели прошли относительно спокойно. Ген погрузился в работу, стараясь вытеснить неприятную встречу бесконечными сеансами. Он вновь стал тем, кто слушает, помогает, залечивает душевные раны тех, кто, как и он, пережил окаменение и теперь пытался собрать свою жизнь по кусочкам. Его кабинет в реабилитационном центре был тихим островком: мягкий свет, книги, успокаивающий вид из окна. Именно здесь, между сложными сеансами, он восстанавливался сам. Сейчас у него был обеденный перерыв. Ген стоял у окна, медленно потягивая слишком сладкий кофе из бумажного стаканчика, пытаясь отпустить напряжение от утренней консультации. Клиентка, девушка, потерявшая в «века камня» всех, плакала так, будто ее душа превратилась в один сплошной шрам. Он не слышал, как тихо открылась дверь в его приемную, в обход секретаря. Не почувствовал сразу знакомого ледяного присутствия. Первым сигналом стал голос, вползающий в тишину, словно ядовитая змея: — Ну что, сынок, принимаешь убогих? Нашел свое призвание — нянчиться с психами? Ген обернулся так резко, что кофе плеснулся ему на руку. В дверях кабинета, словно два темных призрака, стояли они. Юми с холодной, оценивающей улыбкой оглядывала его кабинет, а Такаши смотрел на него с брезгливым любопытством, будто на насекомое под микроскопом. — Как вы сюда попали? — голос Гена, к его собственному ужасу, дрогнул. Он мысленно выругался. Здесь был его бастион, его территория. А они снова всё нарушили. — О, это несложно, — с напускной легкостью ответила Юми, делая шаг внутрь. — Известный менталист-психолог, расписание на сайте. Мы просто скромные родители, которые хотят навестить своего знаменитого сына. Побеседовать по-семейному. Без… свидетелей. Ген почувствовал, как пол уходит из-под ног. Здесь не было Сенку. Не было толпы. Не было машины, из которой можно их выбросить. Был только он, его прошлое, которое пришло, чтобы окончательно его добить, и тихий, безопасный кабинет, внезапно ставший клеткой. — Побеседовать? — Менталист заставил себя сделать шаг от окна к рабочему столу, пытаясь создать хоть какую-то физическую преграду. Его голос окреп, обретая профессиональную, отстраненную твердость, которую он вырабатывал годами. — У нас с вами не осталось тем для разговоров. И, как вы верно заметили, свидетелей нет. Так что можете говорить прямо. Зачем пришли? Юми и Такаши переглянулись. Исчезла напускная легкость, оценивающая улыбка сменилась холодным, деловым выражением. — Прямо? Хорошо, — начала Женщина, подходя ближе и упираясь руками в стол. — Окаменение ни для кого не прошло даром. Твой отец потерял работу в карьере. Рухнул весь бизнес. А наша скромная пенсия… — она язвительно подчеркнула последнее слово, — даже на достойные похороны не потянет, не то что на жизнь. — Мы видели твой дом в престижном районе, — вступил Такаши, его брезгливый взгляд скользнул по дорогой ручке на столе и по качеству костюма сына. — По телевизору мелькаешь. Книги пишешь. Катаешься по миру. Живешь, как сыр в масле катаешься, пока твои родители едва сводят концы с концами. В воздухе повисло немое, гнетущее требование. Гену стало физически тошно. Так вот оно что. Не раскаяние, не тоска по сыну. Даже не желание просто причинить боль. Банальная, утилитарная жажда наживы. Его успех, его исцеление, его тяжелый труд — для них это просто банкомат, который нагло отказался обслуживать их много лет. — У вас есть крыша над головой? — тихо спросил Асагири, глядя куда-то в пространство между ними. — Что? — не поняла Юми. — Еда на столе? Одежда? Вы голодаете? — Не в этом дело! — взорвался Такаши. — Мы должны влачить жалкое существование, пока ты купаешься в славе и деньгах? Стыдно должно быть! Мы твоя семья! — Вы — люди, которые били, унижали и выгнали шестнадцатилетнего парня на улицу, — голос Гена оставался ледяным, но внутри все горело. — У вас не было для меня ни копейки, ни куска хлеба, ни слова поддержки. Ни тогда, ни все эти годы. Ни до, ни после камня. Вы для меня умерли тогда же. У вас нет прав. Ни моральных, ни юридических. — А у общества есть право узнать, какой его любимый целитель — черствый, жадный эгоист, бросивший родных в беде! — прошипела Юми, и в ее глазах вспыхнул азарт охотника, почуявшего слабину. — Представляю заголовки: «Менталист Асагири отрекся от престарелых родителей». Твоя карьера, твоя репутация — все это такой хрупкий пузырь. Одно наше интервью, одна искренняя слеза в камеру… Асагири закрыл глаза. В ушах стоял звон. Они приперли его к стенке идеально. Они были готовы разрушить все, что он построил, лишь бы урвать свою долю. Древний, животный страх шептал: «Уступи. Откупись. Купи себе покой». Но другая, новая, выстраданная часть его — та, что срасталась из осколков, та, что любила и была любима, — кричала: «Нет. Ни шагу назад». Он открыл глаза. Взгляд его стал острым, пронзительным — взглядом менталиста, видящего слабость оппонента насквозь. — Вы абсолютно правы, — тихо сказал Ген, и его неожиданное согласие заставило родителей насторожиться. — Репутация — хрупкая вещь. И интервью — отличная идея. — Он медленно сел в свое кресло, приняв позу хозяина положения. — Но давайте я расскажу, как оно пройдет. Мы пригласим не желтую прессу, а солидное издание. И поговорим мы не о деньгах. Мы поговорим о домашнем насилии. О моих детских медицинских картах с переломами. Мы поговорим о том, как вы на самом деле воспитывали своего сына. И тогда публика решит, кто здесь жадный эгоист, а кто — выжившая жертва, которая смогла помочь другим именно потому, что прошла через ад. Лицо Юми исказила гримаса чистой, неприкрытой ненависти. А Такаши… Такаши просто взорвался. Все его напускное высокомерие лопнуло, как мыльный пузырь, обнажив грубую, примитивную ярость, которая всегда была его настоящим лицом. — Ты… Ты гаденыш! — рявкнул мужчина, и огромным шагом ринулся к столу, сметая со стопки бумаги. — Я тебе сейчас всю эту дурь из головы выбью! Ген не отпрянул. Он даже не встал, просто наклонился к встроенной в стол панели и четко, одним движением, нажал едва заметную кнопку экстренного вызова охраны. Сигнал был бесшумным. — Не советую, — произнес менталист ледяным тоном, глядя прямо в налившиеся кровью глаза отца. — Вас вынесут отсюда в считанные секунды. И это будет уже не частный скандал. Это будет официальный протокол о нападении на сотрудника центра. Но Такаши уже не слышал. Задыхаясь от бешенства, он занес руку. В этот миг дверь кабинета с силой распахнулась, и внутрь вошли двое плотных мужчин в униформе службы безопасности. Ситуация была настолько очевидной — агрессивный мужчина в позе нападения перед спокойно сидящим врачом, — что им не потребовалось ни секунды на раздумья. — Сэр, немедленно прекратите! — скомандовал первый, уверенно занимая позицию между Такаши и столом. Его напарник блокировал выход. Юми завизжала, пытаясь что-то кричать про «права родителей», но ее голос потонул в лаконичных, железных указаниях охраны. Такаши попытался вырваться, но его быстро и профессионально обездвижили, удерживая за руки. Ген поднялся. Он был бледен, но абсолютно спокоен. — Эти люди проникли в мой кабинет без разрешения, угрожали и пытались применить насилие. Прошу составить акт и удалить их с территории центра. Впредь их доступ — строго запрещен. Охранник кивнул. Через минуту кабинет опустел, захлопнувшаяся дверь заглушила последние хриплые ругательства отца. Менталист стоял посреди внезапно воцарившейся тишины, и только теперь его руки начали мелко и часто дрожать. Адреналин отступал, оставляя за собой ледяную пустоту и тошнотворную слабость в коленях. Он посмотрел на разбросанные по полу бумаги, на лужицу пролитого кофе на полу. Его тихий островок был осквернен. И он больше не чувствовал себя здесь в безопасности. Ген не стал ничего убирать. Механически выключил свет, вышел и, сообщив секретарю, что экстренно уходит по личным обстоятельствам, направился к лифту.

***

Когда Сенку открыл дверь дома, все вопросы замерли у него на губах. Он увидел лицо мужа — неестественную бледность, тени под глазами, тот особый, стеклянный взгляд, который бывает после битвы, когда нервы уже сожжены дотла. — Ген… — начал было он. Менталист молча шагнул вперед, обвил его руками и прижался лицом к чужей шее, глубоко, с судорожным усилием втягивая воздух, в котором пахло домом, чистотой и Сенку. Дрожь, сдерживаемая все это время, вырвалась наружу. Он не плакал, просто тяжело и прерывисто дышал, вцепляясь в его свитер, как тонущий. Ученый не стал спрашивать. Просто крепче обнял его, одной рукой поддерживая за спину, другой гладя волосы, тихо шепча утешения, смысл которых был не важен — важен был сам ритм, тепло, знакомый голос. — Они пришли в центр, — наконец выдохнул Ген, голос приглушенный тканью свитера. — Пытались шантажировать. А когда не вышло… Драка. Вызвал охрану. Сенку стиснул зубы, и его собственное спокойствие на мгновение сменилось ледяной волной гнева. Но сейчас это было непродуктивно. Супругу нужна была не его ярость, а его тишина. — Все правильно сделал, — твердо сказал Сенку, продолжая гладить его по голове. — Абсолютно все правильно. Они ушли? — Да. Их вывели. — Менталист оторвался, чтобы посмотреть на него. В его глазах, помимо опустошения, читалась какая-то новая, горькая решимость. — Сен… Я пообещал себе. Если они еще раз… Хотя бы раз попытаются приблизиться, появится где-то рядом… Я не просто вызову охрану. Я подам заявление в полицию. Официально. На препятствование работе, на угрозы, на попытку нападения. На все. Асагири говорил это, будто проверяя эту мысль на звук, на прочность. И Сенку видел — это не просто слова. Это внутренний перелом. Это окончательный отказ быть жертвой. — И правильно, ты дал им шанс. Больше чем один. — Ученый мягко прикоснулся ладонью к его щеке. — Хотя, если хочешь, мы просто можем обратиться к Цукасе или Стэнли. Они быстро их припугнут. Ген замер, всё ещё переваривая слова Сенку. Эта фраза, сказанная с обычной для Сенку практичной невозмутимостью, прозвучала так абсурдно и в то же время так обнадёживающе в контексте его личного кошмара, что сначала в его горле кольнуло, потом дёрнулась щека. А потом — он рассмеялся. Это был не просто смех. Это был взрывной, почти истерический хохот, который вырвался из глубины груди, сдрогнув всё его тело. Он смеялся так, что слезы выступили на глазах, смеялся, сползая по Сенку вниз, беззвучно хлопая ладонью по его груди. Это был смех облегчения, сброшенного груза и абсурдности ситуации, где его личная, глубоко интимная травма обсуждалась с таким же деловым подходом, как и следующий научный эксперимент ученого. — Припугнуть! — выдохнул Ген, откидываясь назад и вытирая ладонью глаза. — Ты собираешься натравить на моих родителей бывшего спецназовца-снайпера и человека, который ломает камни голыми руками… чтобы припугнуть?! Они просто испарятся от одного их вида! Ишигами смотрел на него, и в его обычно сосредоточенных глазах теплилось глубокое удовлетворение. Он видел, как хохот смывает остатки стеклянной пустоты с лица Гена, как возвращается цвет и жизнь. — Ну, я же не сказал «уничтожить», — с лёгкой, почти невидимой улыбкой парировал Сенку. — «Припугнуть» — это очень широкое понятие. Цукаса может «припугнуть» демонстрацией силы воли и духа, а Стэнли — безупречной точностью аргументации. Всё зависит от требуемой степени убедительности. Ген, наконец успокоившись, тяжело вздохнул, улыбка ещё не сходила с его губ. Он почувствовал, как последние осколки льда внутри растаяли, оставив лишь лёгкую, изнеможённую теплоту. — Спасибо, — прошептал он уже серьёзно, снова кладя голову ему на плечо. — Не за план с запугиванием, а за то, что ты есть. — Ага, — просто ответил Сенку, его пальцы снова заскользили по чужим волосам. Менталист закрыл глаза. Картина была ясна, как никогда. Его прошлое — холодное, жестокое и алчное — сделало последний выпад и проиграло. Оно больше не имело над ним власти. Перед ним было будущее, наполненное светом его кабинета (пусть и временно осквернённого), важной работой, тишиной этого дома и непоколебимой уверенностью человека рядом.