Разбитое зеркало доверия

Тишину ванной комнаты, густую и томную, как пар от давно остывшей воды, разорвал резкий, сухой треск. Не крик, нет - скорее звук ломающейся кости, но не человеческой, а древесной. Дверь, массивная, дубовая, с бронзовой фурнитурой, сотряслась в раме. Еще удар и щепки, подобные черным осколкам ночи, разлетелись по плитке с узорчатым восточным ковром. Из-за порога хлынул поток холодного воздуха, встревожив тяжелые темно-зеленые портьеры у окна-седзи, заставив дрогнуть бахрому на кремовом абажуре напольной лампы. Джаспер вошел не шагом - он ворвался, как буря, материализовавшись из самой гущи тьмы. Его фигура, обычно полная изящной, хищной грации, сейчас была сгустком чистой, необузданной ярости. Винтажные бра с полосатыми абажурами бросили на его лицо полосатые, прыгающие тени, сделав черты острыми, почти звериными. Глаза горели не метафизическим вампирским огнем, а холодным, человеческим бешенством предательства. Гай, прижавшийся к стене у кушетки с бархатной обивкой, даже не успел вдохнуть. Рука мужчины, движущаяся быстрее, чем мысль, впилась в ткань его рубашки. Мир опрокинулся, превратившись в мелькание деталей: рельефные цапли на темно-зеленых панелях понеслись в сторону, геометрия ковра спуталась, белая эмаль отдельно стоящей ванны мелькнула ослепительным пятном. Затем удар. Жесткий, звонкий. Плитка с мрачным глянцем приняла его спину, а лоб - резную ножку винтажной консоли у раковины. Боль пришла не сразу. Сначала оглушительная тишина в голове, тот самый «звон», о котором говорят. Потом тупая, пульсирующая волна от затылка. Анатоль заморгал, пытаясь поймать фокус. Над ним колыхались завитки лепнины на потолке, искаженные в отсветах подвесной люстры. Он попытался приподняться на локте, и тогда ощутил тепло. Нежное, почти стыдливое, стекающее по виску. Дрогнув, он поднес пальцы к правой стороне лба. Отдернул. Кончики были алыми, яркими, как ягода на фоне этой мрачной роскоши. Кровь. И в этот миг, на острие боли и этого знакомого, железного вкуса в воздухе, время споткнулось. Ванная комната вдруг наполнилась не яростью, а тихим, янтарным светом из того же окна-седзи. Он лежал не на холодной плитке, а откинувшись на мягкую спинку той самой оттоманки. В ушах не стоял грохот, а звучал низкий, спокойный голос Джаспера. ─ Держись. Почти закончил. Гай жмурился, стиснув зубы. Боль от рассечения на лбу - последствия неосторожного приближения к одному из экспериментов мужчины, тому самому чудовищу-вампиру, что сейчас томилось в подвале, - была острой и жгучей. Он чувствовал прикосновение прохладной ткани, запах антисептика, смешанный с пылью старых книг и сухими травами. А потом нечто иное. Легкое, почти невесомое прикосновение ладони к щеке. Шероховатая кожа больших пальцев аккуратно отвела прядь волос с раны. ─ Это будет неприятно, ─ предупредил голос, но в нем не было ни капли сегодняшней лютой холодности. Была…сосредоточенность. И что-то еще, во что парень тогда не позволил себе верить: бережность. Над раной склонилось запястье Джаспера. Белое, с голубыми прожилками. Острый ноготь провел по коже, и темная, почти черная в тусклом свете, капля вампирской крови упала на воспаленную плоть. Боль на секунду вспыхнула адским огнем, заставив парня вскрикнуть и выгнуться. Но почти сразу ее сменила волна странного, пронизывающего холодка, словно внутрь раны влили жидкий ментол. Под пальцами вампира, которые теперь гладили его висок, успокаивающим, гипнотическим движением, плоть затягивалась, стягивалась, будто невидимой нитью. Боль ушла, оставив лишь свежую, новую кожу и смущающую близость того, кто должен был быть врагом, но в тот момент врагом не был. В тот момент он был…единственным пристанищем. Воспоминание рассыпалось, как хрупкое стекло под ударом. Реальность ворвалась обратно с новой силой. Железные пальцы впились в его плечи, оторвали от плитки и швырнули через всю комнату, к той самой раковине на изогнутых ножках. Гай ударился о нее ребрами, выдохнув весь воздух с хриплым стоном. В глазах потемнело. Он съехал на пол, спиной к холодной фаянсовой тумбе. Перед ним вырос мужчина. Весь мир, казалось, сжался до размеров этой роскошной, мрачной ванной, до этого безумного взгляда, в котором плескалась не просто ярость, а горечь крушения всей той иллюзии доверия, что они так тщательно строили. ─ Лжец! ─ Голос Джаспера не был криком. Он был низким, шипящим, как раскаленный металл, опущенный в ледяную воду. ─ Кровожадный, ничтожный щенок «Таламаски»! Ты дышал мне в лицо своей ложью! Ты клялся в мести Хелен! Ты… Последние слова прозвучали с такой личной, унизительной болью, что парня, сквозь туман страха и боли, кольнуло в груди острее любого удара. Вампир сделал шаг вперед. Его взгляд упал на белую ванну, стоящую между ними как немой свидетель прошлых, мирных минут. Негромкий рык вырвался из его груди. Он обрушил на нее всю мощь своей нечеловеческой силы, всю накопленную ярость предательства. Кулак, способный гнуть сталь, опустился на изогнутый эмалированный борт. Звук был чудовищным, оглушающим в замкнутом пространстве. Не звон, а тяжелый, влажный треск, будто ломали гигантскую кость. От точки удара во все стороны мгновенно побежали паутины трещин - черные, бездонные на белоснежном фоне. Эмаль осыпалась, обнажив грубую, серую основу. Одна из изящных ножек подломилась с сухим хрустом, и ванна, эта классическая дань роскоши и покою, осела набок, с жалким скрежетом скользя по плитке. Из трещины хлынула оставшаяся в сифоне вода, смешиваясь с осколками эмали и расползаясь темным, позорным пятном по узорчатому ковру. Мужчина стоял, грудь вздымаясь в непривычном для вампира, прерывистом ритме. На его костяшках краснела ссадина - мелкая, уже затягивающаяся, но факт ее наличия был красноречивее любых слов. Он ранил себя. Ради этого жеста отчаяния. Он смотрел на Гая поверх рухнувшей ванны, и в его глазах, помимо ярости, теперь читалось нечто невыносимое: торжество уничтоженной красоты, отражение той самой треснувшей, безвозвратно испорченной вещи, которой в одно мгновение стало все, во что он позволил себе поверить. Звук разрушения ванны еще висел в воздухе, густой и звонкий, как похоронный колокол. Когда пространство перед парнем сжалось, исказилось - Джаспер возник прямо перед ним, материализовавшись из самой вибрации распада. Гай инстинктивно рванулся назад, ягодицами упершись в холодный фаянс раковины, пытаясь вжаться в него, раствориться, создать хоть сантиметр, хоть миллиметр спасительной дистанции. Но дистанция была мертва, как треснувшая эмаль на полу. ─ Трус! ─ Слово, вырвавшееся из губ вампира, было похоже на плевок. ─ Жалкий, ничтожный предатель! Ты ползал у их ног, пока я…пока я… Он не договорил. Руки, холодные и неумолимые, как стальные тиски, сомкнулись на горле Гая. Воздух перекрыло мгновенно. В ушах застучала нарастающая, бешеная волна собственной крови. Мир поплыл, окрасившись в багровые и темно-зеленые пятна. Анатоль брыкался, царапал запястья мужчины, бил его по бокам, по груди - удары, беспомощные, как удары мотылька о стекло. Отчаяние придавало силу, слепую и животную. Он выгнулся, уперся ногой вампиру в живот и с хриплым, сорванным звуком рванул всем телом. Неожиданно - так неожиданно, что это ошеломило даже его самого, - хватка ослабла. Гай выскользнул, рухнул на бок, откатываясь по мокрому от воды и крови плиточному полу. Инстинкт самосохранения, острый и безжалостный, заглушил все остальное. Он схватил первое, что попало под руку - тяжелую фарфоровую мыльницу, и швырнул ее в Джаспера. Тот даже не уклонился. Снаряд разбился о его плечо, осыпавшись жалкими белыми кусками. Это лишь разозлило его больше. Нет, не разозлило - позабавило. Надменно, жестоко. В уголке его губ, искаженной гримасой ярости, дрогнуло что-то похожее на улыбку. Улыбку хищника, который знает, что добыча уже в капкане. Анатоль, тяжело дыша, отполз к кушетке, схватил винтажную лампу. Удар - абажур с цветочными мотивами смялся, лампа отлетела в угол, а вампир лишь медленно провел ладонью по лицу, сметая осколки стекла, и пошел на него, неспешно, неумолимо. Это была не драка. Это было избиение, обставленное с декадентской роскошью. Парень хватал все: серебряные щипцы для углей из камина (которого здесь не было, но они почему-то лежали здесь), небольшую картину в тяжелой раме, даже оторвал бахрому от портьеры. Каждый его порыв встречался с ледяным, сокрушительным противодействием. Джаспер ломал, отбрасывал, швырял его обратно, как куклу, наслаждаясь собственной силой и его беспомощностью. И под конец этого жалкого, отчаянного сопротивления - снова рывок, снова полет. Вампир снова швырнул его к раковине. На сей раз Гай не успел даже выставить руки. Затылок с глухим, костяным стуком встретился с огромным овальным зеркалом в резной раме, висевшим над консолью. Зеркало не просто треснуло. Оно взорвалось изнутри целой паутиной молний, рассекших его серебряную гладь на десятки кривых, искажающих осколков. Рама скрипнула, прогнулась, едва не выплюнув груду ослепительных осколков наружу. Анатоль, оглушенный, инстинктивно вжал голову в плечи, закрыл лицо руками, ожидая, что сейчас на него хлынет водопад стекла. Оно посыпалось, но не так сильно, зазвенев на полу и на его спине мелкими, острыми дождями. Тишина. Гулкая, давящая. Сквозь щель между предплечьями парень увидел отражение. Десятки его лиц, бледных, искаженных ужасом и болью, десятки отражений Джаспера, замершего в двух шагах. Рука вампира лежала на зеркале, там, где остался отпечаток от удара - звезда из трещин расходилась из-под его ладони. Он смотрел на парня. Его ярко-голубые глаза, обычно напоминавшие лед, теперь пылали холодным, нечеловеческим светом, будто в их глубине зажгли электрическую дугу чистой злости. «Все, ─ пронеслось в помутневшем сознании парня. ─ Конец. Сейчас он…» Но мысль обрывалась, не находя завершения. Никакой финальной фразы, никакой вспышки боли, никакого видения из прошлого. Только пустота и леденящий, животный страх. Он медленно, преодолевая дрожь в каждом мускуле, опустил руки. Стеклянные осколки зашуршали, упав с его кудрявых волос и плеч. Он поднял взгляд, готовый встретить последний удар. Но удар не последовал. Джаспер стоял неподвижно. Его взгляд был все еще прикован к Гаю, но пламя в глазах будто погасло, сменившись чем-то непонятным, странно замершим. Он дышал. Не так, как обычно - почти незаметно, а с усилием, будто воздух в этой роскошной ванной вдруг стал густым и тяжелым. Его грудь поднималась и опускалась в непривычном, прерывистом ритме. Потом вампир медленно, почти нерешительно, поднес руку ко лбу Анатоля и провел по ране. Чуть отстраняясь, на его пальцах алела капля. Не его кровь. Кровь Гая. Алая, живая, сочащаяся из свежей ссадины на его собственном, уже забывшем боль, лбу. Мужчина смотрел на нее, завороженный. Затем, не отрывая взгляда от бледного, замершего лица агента, он коснулся пальцами языка. Медленно, с какой-то почти ритуальной тщательностью, слизал алую каплю. ─ Что…что ты делаешь? ─ Выдохнул Гай, и его собственный голос прозвучал хрипло, чуждо, полный животного ужаса. Джаспер не ответил. Он шагнул вперед, и его ладонь, еще хранящая металлический привкус крови, грубо легла на рот парня, затыкая любой вопрос, любой крик. Прикосновение было холодным, но теперь в нем была не только сила. В нем была…дрожь. Легкая, едва уловимая. Глаза вампира потеряли фокус. Он смотрел сквозь Гая, его зрачки расширились, поглощая голубизну радужки, делая взгляд темным, бездонным, опьяненным. Запах крови - крови Анатоля - витал в воздухе, густой, сладковато-медный, смешиваясь с запахом разбитой эмали, пыли и старого дерева. Он опьянял, дурманил, смывая последние остатки рациональной ярости, обнажая древний, базовый инстинкт. Мужчина закатил глаза, коротко, сдавленно выдохнув. Его пальцы на губах Гая дрогнули. И тогда контроль лопнул. С резким, звериным движением Джаспер рванул парня на себя. Не за одежду - за волосы у виска, больно, безжалостно откинув его голову, обнажая шею. Гай вскрикнул сквозь ладонь, почувствовав, как холодное дыхание коснулось его кожи там, где пульсировала жила. Он замер, увидев в осколках зеркала над раковиной мелькнувший облик: его собственное, искаженное страхом лицо, и склонившуюся над ним тень с оскалом, на котором уже виднелись длинные, смертоносные клыки. Инстинкт кричал о конце. Но конец не пришел. Движение, начатое с такой неистовой силой, замерло на самом пике. Оскал так и не сомкнулся на коже. Дыхание, холодное и прерывистое, обжигало шею, но укуса не последовало. Гай, застывший в ожидании невыносимой боли, чувствовал, как все тело вампира, прижатое к нему, напряглось в невероятном, мучительном усилии. Словно невидимая стальная стена встала между его жаждой и его жертвой. Тишина вновь заполнила комнату, но теперь она была иной - густой, звенящей невысказанным, наэлектризованной этой внезапной, непонятной остановкой. Слышалось только громкое, частое дыхание Гая, вырывавшееся сквозь пальцы вампира и странное, сдавленное бормотание, почти стон, исходящее из груди Джаспера. Он так и не разжал пальцы в волосах парня, так и не оторвался от его шеи, но недвижимый, застывший в этой вечности мгновения, будто разрывался изнутри между голодом, что пожирал его, и чем-то другим. Чем-то, что заставило клыки, уже готовые вонзиться, замереть в сантиметре. Пульсация в висках мужчины билась в унисон с яростным стуком крови под тонкой кожей Анатоля. Этот звук, этот запах - сладковато-медный, горячий, живой, заполнял все его существо, выжигая изнутри остатки мысли. Казалось, в горло ему влили расплавленный свинец, и он вот-вот сгорит, превратится в пепел от этой невыносимой, древней жажды. Но что-то цеплялось внутри, какая-то ржавая, изуродованная, но все еще прочная цепь, удерживая его челюсти сомкнутыми в сантиметре от цели. С нечеловеческим усилием, заставившим каждую мышцу в его теле дрожать от напряжения, Джаспер оторвался на полдюйма. Его голос, когда он заговорил, не принадлежал ни яростному вампиру, ни тому холодному аристократу, каким он обычно являлся миру. Это был хриплый, сорванный шепот, пробивающийся сквозь стиснутые зубы, полный недоумения и той же мучительной боли. ─ Почему…почему ты такой несносный? ─ Прошипел он, и его дыхание, холодное, как зимний ветер, обжигало кожу Гая. ─ Такой странный… С того самого момента…в окне ресторана… Твои глаза… ─ Он выдохнул слово, будто признаваясь в чем-то постыдном. ─ Зачем они выбрали тебя, Гай? Зачем? Он снова закатил глаза, сдавленно кряхтя, будто пытаясь физически оттолкнуть накатывающую волну инстинкта. На миг его взгляд прояснился, стал осознанным, полным той же горечи, что звучала в его голосе. В этом взгляде Анатоль, сквозь пелену собственного ужаса, увидел отблеск того самого Джаспера - того, кто обрабатывал его рану в этой же комнате, чьи движения были сосредоточенны и почти…нежны. Но миг прошел. Тень снова накрыла черты вампира. С рычанием, полным отчаяния и ярости на самого себя, мужчина рванул голову парня в сторону и с размаху прижал его лицо к осколкам разбитого зеркала на стене. Холодное, острое стекло впилось в кожу щеки и виска. Боль, острая и унизительная, пронзила Гая, смешавшись с общей агонией от побоев. В его помутневшем сознании сплелись два образа: те же руки, что сейчас причиняли страдания, аккуратно наносившие на его лоб целебную кровь. Тот же голос, что сейчас шептал проклятия, говоривший «держись». Как одно могло быть частью другого? Как исцеление и медленное, мучительное убийство могли жить в одном существе? Он дрожал, мелкой, неконтролируемой дрожью истощения и паники. ─ Ос-остановись… ─ Выдавил он сквозь стекло, губы порезались об острый край. ─ Заткнись, ─ голос вампира прозвучал прямо у его уха, низко и опасно. ─ Или беды не миновать. Заткнись и не дыши. Тактика. Нужно менять тактику. Мысль пробилась сквозь панику, слабая, как первый луч в подземелье. Драться, угрожать, умолять - ничего не работало. Оставалось только…обратное. С риском, от которого холодела душа, Гай перестал вырываться. Он заставил свое тело обмякнуть в этой жестокой хватке. Затем, медленно, с трудом высвободив руку, зажатую между своим телом и консолью, он поднял ее. Не для удара. Его пальцы, окровавленные и дрожащие, с невероятной, отчаянной нежностью коснулись щеки Джаспера. Прикосновение было легким, как дуновение, едва ощутимым. Почти просящим. Мужчина вздрогнул, будто от удара током. Его железная хватка на мгновение ослабла. Глаза, полные черного, опьяненного голода, метнулись к лицу парня, и в их глубине что-то дрогнуло - трещина в граните безумия. Он резко, почти отшвырнув, убрал ладонь с его рта. Воздух ворвался в легкие Гая, и он тут же, хрипло, срывающимся голосом, выдохнул самое главное, единственное, что было правдой в эту секунду: ─ Я не хочу умирать. Эти слова подействовали сильнее любого удара. Джаспер отпрянул, будто его оттолкнула невидимая сила. В его взгляде промелькнула стремительная смена выражений: ярость, недоумение, что-то похожее на растерянность. Затем, с резким, почти механическим движением, он схватил Анатоля и усадил его на край массивной раковины, сам оказавшись между его расставленных ног, вновь вторгаясь в личное пространство, но теперь это было иначе. Это была не атака, а…перемещение. Тактика. Его рука снова обвилась вокруг горла Гая, но теперь это была не попытка задушить, а скорее жест контроля, фиксации. Приблизив свое лицо так близко, что их носы почти соприкасались, вампир прошипел: ─ Ты не умрешь. Нет. ─ Его голос срывался, в нем звучала странная, горькая ирония. ─ А вот я…наверное, да. Клыки, которые чуть скрылись, снова медленно, неотвратимо показались из-под его верхней губы, сверкая в отражении разбитого зеркала. Джаспер снова вздрогнул, отстранился на дюйм, скривившись от внутренней боли, и снова приблизился. Этот танец отступления и наступления был мучительным и для того, кто его исполнял. ─ Почему бы мне не убить тебя прямо сейчас? ─ Прошептал он, и его губы, обнажая острые белые клыки, растянулись в страшной, нечеловеческой гримасе. Он намеренно зашипел, древним, хищным звуком, от которого по спине парня пробежал ледяной пот. ─ Что меня останавливает? Знаешь? Анатоль, прижатый к холодному фаянсу, с бьющимся как птица сердцем, видел все. Видел борьбу. Видел боль. И, как телепат, чувствовал хаотичный вихрь мыслей и эмоций, бушующий за этим ледяным лбом. Это была не просто ярость. Это была агония искушения, пожирающая его изнутри. ─ Знаю, ─ выдохнул Гай, заикаясь от страха и странного, зарождающегося понимания. Джаспер горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь мира. Потому что он знал - парень уже прочитал. Прочитал тот хаос, в котором гнев на предательство сплетался с болезненным, неистребимым влечением к его «странности». Где жажда крови смешивалась с памятью о том, как его кровь исцеляла эту самую кожу. Где желание уничтожить боролось с чем-то еще, чему он даже не смел дать имя. Мужчина вновь приблизился к его шее. Его губы коснулись кожи там, где яростно стучал пульс. Гай замер, ожидая прокола, финальной боли. Он почувствовал дыхание, прикосновение холодных губ… Но укуса не было. Вместо этого Джаспер, с рычанием, в котором слились и голод, и отчаяние, и какая-то всепоглощающая, темная нежность, резко переключил свою цель. Он впился в губы парня. Поцелуй был не прикосновением, а актом отчаяния и владения. В нем была вся ярость минувших минут, вся боль предательства, весь опьяняющий дурман крови, и в то же время - отчаянная попытка заглушить один голод другим, более сложным, более опасным. Жажда, неутоленная на шее, нашла иной, более изощренный выход. Это был шторм, горький, как полынь, и соленый от крови, еще не высохшей на их губах. Его губы, холодные и требовательные, сдавили губы Гая с такой силой, что стало больно. Зубы, острые клыки, чуть задели нежную кожу, обещая опасность, но не причиняя ее - пока. Движения его были яростны, лишены всякого изящества, это был акт поглощения, попытка впитать в себя самую суть того, кого он только что хотел уничтожить. Это было падение в бездну, и Джаспер тянул его за собой, уже не как палач, а как сообщник в своем собственном проклятии. Анатоль замер, ошеломленный. Разум кричал о неправильности, о безумии, о том, что это ловушка, извращенная игра перед финальным укусом. Но тело, все еще залитое адреналином страха и боли, отозвалось предательской волной тепла. Неуверенно, с сопротивлением каждой клетки мозга, он начал отвечать. Его губы приоткрылись под натиском, и в этот миг поцелуй стал глубже, еще более горьким и властным. В нем была тьма, и странно, ужасающе притягательная. Вампир глухо застонал в его губы, и этот звук, низкий, вибрационный, прошел сквозь все тело парня, как электрический разряд. Мужчина прижался к нему всем телом, и Гай ощутил жесткость мышц под одеждой, непримиримую силу, которая могла как сломать, так и…удержать. Руки Джаспера, уже отпустившие горло, впились в его бедра, пальцы вдавились в мышцы с такой силой, что тот невольно вскрикнул от боли прямо в поцелуй. ─ Больно, ─ прошептал он, отрываясь на миллиметр. ─ Прости, ─ выдохнул мужчина, и это прозвучало не как извинение, а как признание собственной утраты контроля. Но его руки не ослабили хватку, лишь сместились, стали еще более цепкими, будто он боялся, что Гай растворится, исчезнет, окажется миражом. И снова набросился на его губы, уже не целуя, а почти пожирая. Тепло, странное и нежеланное, начало растекаться по груди, трепетной, предательской волной, спускающейся вниз, в живот, затягивая в воронку инстинкта, который был старше любых союзов и предательств. Анатоль чувствовал, как его собственное тело откликается, и это было почти так же страшно, как и сам Джаспер. Руки вампира, нетерпеливые, яростные, рвали ткань его рубашки. Пуговицы, словно град, зазвенели по кафельному полу, смешавшись со звоном стекла. Раздирающий звук ткани был диким, первобытным в этой обстановке декадентской роскоши. Мужчина оборвал поцелуй, чтобы сбросить с себя собственный пиджак, и Гай увидел его лицо - искаженное не яростью, а чем-то более глубоким, мучительным желанием. Его глаза пылали в полутьме, голубизна почти полностью поглощенная черными зрачками. И снова он приник к его губам, и в этот раз его стон был долгим, низким, исходящим из самой глубины, из той пустоты, что жаждала быть заполненной не только кровью. В тот миг Гай все понял. С телепатической ясностью, смешанной с чисто физическим свидетельством, давящим на его бедро, он осознал: Джаспер был возбужден до дрожи. Это желание было огненным вихрем, затмевающим его собственное зарождающееся влечение. Вампир хотел его - не просто как жертву, не как объект мести. Хотел с жадностью, граничащей с безумием, с той же силой, с какой минуту назад хотел его смерти. И в этом было что-то порочно отрезвляющее и невероятно соблазнительное. Руки мужчины, сбросившие с парня остатки рубашки, скользнули по обнаженным бокам, и Анатоль вздрогнул, не только от холода прикосновения, но и от электричества, что пробежало под кожей. Это было похоже на прикосновение к, заряженной молнией, туче - опасно, смертельно, но в этом была магия самой стихии. Вампир развернул его с силой, не оставляющей места сопротивлению, и прижал лицом к разбитому зеркалу. Холодное стекло впилось в кожу груди, острые грани оставляли тонкие, жгучие царапины. В отражении, искаженном паутиной трещин, Анатоль увидел десятки своих лиц - испуганных, затуманенных, с полуоткрытыми губами. И за своим плечом - лицо мужчины: глаза, пылающие голубым адом в глубоких орбитах, скулы, напряженные до дрожи, губы, оттянутые в оскале, где сверкали белые, слишком острые клыки. Это был образ демона, и он был ужасающе прекрасен. ─ Смотри, ─ прошипел Джаспер прямо в ухо, его голос был низким, вибрационным, проникающим в самые кости. ─ Смотри, что ты со мной делаешь. И Гай смотрел. Смотрел, как в этом изломанном зеркале рушится не только стекло, но и все барьеры. Страх не ушел - он висел тяжелым камнем внизу живота, но теперь он был перемешан с чем-то другим. С отвращением к себе за то, что его тело откликается. Со странным, извращенным торжеством от того, что он, слабый, смертный, довел до такого состояния это древнее, могущественное существо. И с темным, запретным возбуждением, которое растекалось по жилам теплее виски. Вампир не был нежен. Его движения были резкими, властными, полными той же сокрушительной силы, что разбила ванну. Каждое прикосновение его рук, блуждающих по телу Гая, было похоже на клеймо - холодное, требовательное, заявляющее права. Когда его пальцы впились в бедра парня, чтобы притянуть его ближе, в голосе парня вырвалось сдавленное: ─ Легче… Ты мне делаешь больно. В ответ прозвучал лишь низкий, гортанный звук, больше похожий на рык загнанного зверя, чем на человеческий голос. Но хватка чуть ослабла, превратившись из калечащей в невыносимо плотную. В этом была своя, извращенная любезность. И когда между ними не осталось преград, когда холодная кожа мужчины прижалась к его спине, Гай закинул голову назад, упираясь лбом в холодное стекло. Боль от осколков смешалась с пронзительным, почти невыносимым ощущением заполненности. Это было вторжение, завоевание, акт насилия, от которого по спине бежали мурашки, а в горле стоял ком. Он чувствовал каждое движение Джаспера - неритмичное, порывистое, диктуемое не страстью, а темной, неконтролируемой яростью желания. Вампир стонал, и эти стоны были лишены всякой сладости - они были хриплыми, надрывными, словно вырывались из самой глубины его неживой груди. Он прижимался губами к шее Гая, к тому самому месту, где еще недавно готов был вонзить клыки, и его дыхание, холодное и прерывистое, обжигало кожу. В зеркале Анатоль видел, как мышцы на спине вампира играют под бледной кожей, как его пальцы, вцепившись в его бедра, белеют от напряжения. Он видел, как его собственное лицо искажается - то от боли, когда движение было слишком резким, то от того странного, темного наслаждения, что пробивалось сквозь весь ужас и отчаяние. Это была агония, возведенная в экстаз. Унижение, ставшее близостью. А потом мужчина потерял остатки контроля над силой. С рыком, полным невыразимой муки и ярости, он ударил ладонью по раковине рядом. Удар был сокрушительным. Фаянс, твердый и глазурованный, не треснул - он рассыпался. Рассыпался с сухим, грубым хрустом, как сахарная голова. Большой кусок откололся и с грохотом упал в лужу на полу, обнажив ржавые, изогнутые трубы, из которых хлынула холодная, под напором, вода. Она била фонтанчиком, обдавая их бока, стекая по ногам, смешиваясь с потом и, возможно, слезами. Но Джаспер, казалось, даже не заметил этого. Его взгляд, дикий и невидящий, был прикован к их отражению в уцелевшем осколке зеркала. Или, может быть, он видел что-то за его пределами - самого себя, теряющего последние следы человечности в этом акте. С новым, еще более яростным рыком он ударил кулаком по центру того, что осталось от зеркала. Зеркало не просто разбилось. Оно вырвалось из рамы. Массивное, тяжелое полотно стекла в резной оправе рухнуло вперед с оглушительным, звонким грохотом, словно падающая хрустальная люстра. Упав на пол, оно разбилось вдребезги, рассыпав вокруг себя море алмазной пыли и крупных, опасных осколков, которые запрыгали, отражая в себе обрывки света и теней. Теперь их не отражало ничего. Только разрушенная комната была свидетелем. Под ледяными струями воды, среди осколков фаянса и стекла, на фоне мрачных, безмолвных цапель на стенах, они продолжали. Громко. Отчаянно. Без слов, только с хриплым дыханием, стонами, которые уже не делились на боль и наслаждение, а были одним целым. Гай цеплялся руками за край развороченной консоли, его костяшки белели. Внутри него бушевало противоречие: унизительная слабость, позволившая этому случиться, и дикое, животное удовлетворение от этой близости, самой опасной из всех возможных. Он чувствовал, как Джаспер, кажется, приближается к концу, его движения становятся еще более неистовыми, беспорядочными, а стоны переходят в сплошной, низкий, вибрационный рык, от которого дрожали остатки стекла на полу. Это был конец света, устроенный в четырех стенах. И в самом его эпицентре, среди тотального разрушения, они нашли какой-то извращенный, временный, шальной покой - не в нежности, а в полном взаимном уничтожении всего, что было между ними: доверия, ненависти, лжи. Оставалась только голая, дрожащая, неприкрытая истина двух теней, нашедших друг в друге и палача, и спасение, и погибель. Вода лилась на них, осколки впивались в колени, а они, будто в трансе, продолжали этот древний, громкий ритуал, пока тьма за окном не стала потихоньку синеть, предвещая рассвет, которого ни один из них, казалось, уже не боялся и не ждал.