Доводы рассудка

Импала плыла по ночной трассе, словно черный призрак, разрывая своим рычащим мотором сонный покой лесов. Третьи сутки почти без остановок. Воздух в салоне был спертый, густой от запаха кофе, оружия и усталости. Сэм сидел на пассажирском сиденье, уткнувшись лбом в прохладное стекло. Глаза слипались, веки были тяжелыми, как свинец. Он украдкой взглянул на Дина. Брат сидел за рулем с каменным лицом, но Сэм, знавший каждую его морщинку, видел – напряжение достигло предела. Синева под глазами, чуть более резкая линия сжатых губ, пальцы, барабанящие по рулю не в такт радио. Дин держался на чистой воле и литрах кофеина. Ещё пара часов – и он выдохнется. Окончательно. «Дин», – голос Сэм прозвучал хрипло от неиспользования. – «Нужно остановиться. Поспать хоть пару часов». Дин даже не повернул головы. «Доедем. Осталось всего ничего». «Сколько?» – настаивал Сэм, уже чувствуя, как накатывает раздражение. «Пять часов, может шесть. Мелочь. Успеем до рассвета». «Пять часов? – Сэм не смог сдержать возмущения. – «Дин, это не «ничего»! Это еще полночи и пол-утра за рулем! Ты уже сейчас едешь на автопилоте!» «Со мной все в порядке», – отрезал Дин, но его голос был плоским, выгоревшим. – «Не ной, как малыш. Лучше карту посмотри». «Я не ною! Я пытаюсь не дать тебе нас убить! – Сэм приподнялся на сиденье, жестикулируя. – Ты последние двадцать миль вообще не мигалку включал при обгоне! Ты засыпаешь, Дин! Это факт, а не нытье!» «Я контролирую ситуацию», – сквозь зубы процедил Дин, крепче сжимая руль. Его костяшки побелели. – «Мы останавливались вчера на заправке. Выспался». «Два часа сидя в машине, пока меняли масло – это не сон! Это кома! Остановись сейчас же. Хотя бы на час. Вот в этом лесу. Просто заглуши мотор». «Бессмысленно, Сэм! – голос Дина набрал громкости, в нем зазвенела знакомая стальная жила упрямства. – Проснемся разбитые, а ехать все равно пять часов. Лучше уж дотерпеть и потом отсыпаться в нормальной кровати. В мотеле». «Если мы до него доедем! – парировал Сэм. – Слушай, я тоже устал. Я буду караулить, если так боишься. Но давай остановимся. Пожалуйста». Последнее слово повисло в воздухе – тихое, беззащитное, нечастое в их лексиконе. Дин замолчал. Тишину нарушал только рев мотора и свист ветра в окнах. Сэм видел, как работает его челюсть. Брат боролся не с ним, а с собой. Со своей вечной, маниакальной потребностью идти до конца, быть железным, не подводить, не показывать слабину. Даже если эта слабость – банальная человеческая потребность во сне. Наконец, Дин тяжело, сдавленно выдохнул. Без слов он резко взял правее, грузовая резина хрустнула по гравию обочины, а затем мягко погрузилась в землю лесной колеи. Он заглушил двигатель. Тишина, навалившаяся после рева мотора, была оглушительной. Давила на уши. «Полтора часа, – хрипло сказал Дин, не глядя на брата. – Ни минутой больше. И если я услышу хоть слово про то, что я был неправ…» «Уснешь через пять минут и ничего не услышишь», – с облегчением вздохнул Сэм, уже опуская спинку своего сиденья до характерного щелчка. Дин лишь фыркнул в ответ, проделывая то же самое. Он скинул кожаную куртку, швырнул ее себе под ноги, и в следующую секунду его тело обмякло, мгновенно сдаваясь на милость истощения. Сэм смотрел в потолок, прислушиваясь к ровному, сразу ставшему глубоким дыханию брата. Сам он от усталости горел, но сон не спешил накрывать его с головой. В голове крутился тот же разговор, бесконечная петля «остановись-нет-да». Пока сознание не сползло в темные, теплые воды забытья. *** Тьма за окнами была уже не просто отсутствием света, а бархатной, плотной субстанцией, и в этой темноте реальность растаяла без следа. Сэм не осознавал момента перехода. Он просто был — его сознание плавало в теплом, липком от усталости и чего-то еще, более глубокого, омуте. Первым пришло ощущение. Не зрение, не звук, а чистая, необработанная тактильность. Горячая кожа под его ладонями. Не гладкая, а живая, испещренная знакомым рельефом — шероховатость старых шрамов на предплечье, выпуклость зажившей кости у ключицы, жесткие волоски. Запах обрушился вторым, сокрушительной волной: оружейное масло и порох, въевшиеся в поры, дешевое мыло, пот долгой дороги и под всем этим — острый, животный, мужской запах, который был уникальным кодом, паролем к понятию «Дин». Потом он увидел. Вернее, темнота обрела форму. Над ним, заслоняя потолок салона, нависал силуэт. Широкие плечи, знакомый наклон головы. Лунный свет, пробивавшийся сквозь грязное стекло, выхватывал скулу, линию сжатых губ, блеск глаз. В этих глазах не было ни привычной усмешки, ни усталой раздраженности. В них горел холодный, сосредоточенный огонь. Взгляд хозяина. Взгляд охотника, который настиг добычу и теперь не спешит. «Тихо», — прошептал Дин. Голос был низким, хриплым, не оставляющим места для возражений. Это был не просьба, а констатация факта. Его мир сейчас сузился до этого голоса, до тяжести тела, придавившего его к кожаному сиденью. Ладонь — грубая, с мозолями на подушечках пальцев — легла ему на горло. Не душила. Не давила. Она просто лежала, горячая и властная, и это ощущение доминирования, полной отданности на милость, вызвало в Сэме взрывную смесь ужаса и невыразимого сладострастия. Стыд пылал где-то на задворках сознания, но он был бессилен против той животной волны, что поднялась из самого низа живота. Дин наклонился. Первый поцелуй не был нежным. Это было захват. Губы брата были сухими, жесткими, они не целовали, а брали, утверждая власть. Сэм ответил немедленно, с отчаянной жадностью, открывая рот, позволяя тому языку, который обычно отпускал язвительные шутки, вторгнуться и заявить права. Вкус кофе и чего-то горького, металлического. Вкус Дина. Руки Дина двигались с той же методичной, пугающей уверенностью, с которой он собирал и разбирал «Кольт». Они отодвинули ткань футболки Сэма, и прикосновение кожи к коже заставило его вздрогнуть всем телом. Пальцы прошлись по ребрам, впились в бедра, оставляя на нежной коже жгучие следы, которые хотелось чувствовать вечно. Близость пришла не как нечто плавное, а как неизбежное. Дин не спрашивал. Он знал. Его движения были лишены суеты, но исполнены сокрушительной, почти безжалостной целеустремленности. Было больно — остро, неожиданно, тело Сэма не было готово. Он вскрикнул, коротко и глухо, но боль почти мгновенно переплавилась в нечто иное. В чувство предельной полноты, заполненности, растворения границ. Дин двигался с медленным, неумолимым ритмом, как океанский прилив. Каждый толчок заставлял кожу Сэма гореть, а в ушах — звенеть. Он не мог дышать, не мог думать. Он мог только чувствовать: вес брата на себе, жар, исходящий от его тела, стук его сердца, который, казалось, отдавался в его собственной груди. Его собственные руки беспомощно впились в кожу Диновой спины, цепляясь за напряженные мышцы, пытаясь удержаться в этом водовороте. Стоны рвались из его горла непроизвольно. Глухие, сдавленные, перехваченные дыханием. Они звучали неприлично громко в тесном пространстве салона, смешиваясь с прерывистым, горячим дыханием Дина у самого уха. Каждый стон был признанием в слабости, в одержимости, в полной капитуляции. И с каждым из них нарастала невыносимая, сладкая, губительная напряженность где-то в самой глубине, обещающая взрыв. Сэм откинул голову назад, упираясь затылком в подголовник. Его взгляд, затуманенный, упал на потолок Импалы, на знакомые трещинки в обивке. И в этот миг полубредового осознания он понял. Заднее сиденье. Их машина. Место, где ели пиццу, спорили, спали в дороге. Теперь это место этого. Этого святого кощунства. Эта мысль, вместо того чтобы отрезвить, подлила масла в огонь. Запретность делала все в тысячу раз острее. Еще один стон, долгий, с надрывом, вырвался из его груди… Резко открыл глаза. В салоне было серо и холодно. Только-только начало светать. Сердце колотилось как бешеное. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Дин спал на водительском сиденье. И Сэм увидел детали, которые пронзили его острее любого кошмара. На нем лежала, как одеяло, та самая кожаная куртка Дина. Она была тяжелой, теплой от чужого тела и пахла им. Сам же Дин был только в серой футболке, и от предрассветной сырости в машине он во сне съежился, скрестив руки на груди в бессознательной попытке согреться. Сам замерзает, а ему бросил куртку. Волна нежности, острой и болезненной, смешалась с жарким позором от сна. «Боже, Сэм, что с тобой не так? – пронеслось в голове. – Он твой брат. Единственный родной человек. Ты больной». Осторожно, он приподнялся. Куртка мягко соскользнула. Сэм нагнулся, залез рукой под сиденье и вытащил свернутые в тугой валик два потертых пледа. Он накрыл пледом Дина, стараясь укутать плечи. Дин хмыкнул во сне, повернулся на бок, но не проснулся. Затем Сэм укрылся сам, натянув плед почти на голову. Лежа на боку, он смотрел на профиль спящего брата. Резкую линию носа, темные ресницы. Все такое родное. И такое… запретное. «Прости», – беззвучно прошептал он в полумрак. Чувствуя, как краска стыда заливает его лицо. Сон был слишком ясным. А эта куртка… она обжигала сильнее любого прикосновения из кошмара. Под мерный рассветный хор птиц и под спокойное дыхание брата в полуметре от него, Сэм снова уснул. На этот раз – черным, безсновидным сном. *** Он проснулся от мягкого покачивания и привычного рокота двигателя. За окном уже ярко светило солнце. Сэм моргнул, сел. Плед сполз. «Ну наконец-то», – раздался голос Дина. Он вел машину одной рукой, жевал сэндвич. Выглядел отдохнувшим, собранным. На нем снова была куртка. – «Полтора часа, как и договаривались. Ты проспал все четыре. Приветствуй новый день». «Спасибо за куртку», – пробормотал Сэм, глядя в окно. Щеки горели. «Да ладно. Сам мёрз. А так… неплохо вышло. Все-таки ты был прав. Надо было остановиться». Дин произнес это нехотя, будто слова дались ему с трудом, но искренне. Потом к нему вернулась привычная бравада. – «Не привыкай. Так, в городе через час. Говорят, там призрак в старом кинотеатре заживо сжигает людей. Весело. Досье на панели». Сэм кивнул, потянулся к бумагам. Он был здесь, в машине, с братом. Они ехали на работу. Дин признал его правоту. Все должно было быть хорошо. Но где-то глубоко внутри, под грудой стыда, теплился крошечный уголек. Тот, что помнил и властные руки во сне, и тяжесть куртки на плечах наяву. И этот уголек тихо тлел, согревая и обжигая его изнутри каждый раз, когда его взгляд задерживался на сильных руках брата на руле. Тихий, личный ад и рай, запертый в черном кузове Импалы, мчащейся к новому призраку, в попытке убежать от призраков собственных.