Кукольник

улица Штайнбахгассе, Зоннеберг, Германия,1870 год

      Тёмная ночь давно накрыла сумерками маленький городок Зоннеберг, на Тюрингенских холмах Германии, зажатый между двумя горами густо поросшими лесами. Жители улицы Мастеров давно спали, только в одной маленькой мастерской тускло светилось окно. Старый Пауль подслеповато щурился, потому что от слабого огонька керосиновой лампы мало проку, а острая игла то и дело проскальзывала мимо проколотых шилом отверстий в коже.        Мастер тяжело вздыхал, вновь и вновь целясь острием в нужное место. Оставалось совсем немного, всего лишь дошить тело и можно собирать куклу. Он оторвался от шитья и потрогал грубыми пальцами гладкую ткань кукольного платья, лежавшего рядом на столе. Очень красивая получилась вышивка по подолу, Пауль никогда так не умел.       Из угла, где на грубо сколоченном топчане спал Йохан, мальчишка восьми лет, доносилось сонное причмокивание. Тогда мастер Пауль останавливался, прислушиваясь к звукам из тёмного угла, бросал тревожный взгляд на спящего и вздыхал. Прошло уже четыре года, как умерла его старшая дочь Гретхен, оставив на его попечение малолетнего внука. Она ушла третьей из их семьи, почти сразу после похорон его жены и зятя, молодого здорового парня. Лихорадка не пощадила и его.       Безвременная смерть мужа сломала Гретхен и после тяжёлых родов она так и не оправилась. Измученное болезнью тело, предавало её с каждым днём всё сильнее, но она не сдавалась. Утром, стиснув зубы, она поднималась с постели, чтобы накормить малыша. Днём хлопотала по дому, а вечерами садилась на низкую скамейку и брала в руки иглу. Пауль видел, как она морщится, и как тяжело ей разгибать спину, как дрожит её рука, когда она вдевает тонкую нить в ушко. Только иногда, когда боль становилась невыносимой, тихо выдыхала сквозь сжатые губы и продолжала шить кукольные одежки, вышивать крошечные кружевные воротнички, нарезать шёлковые ленточки для косичек. Каждое движение было для неё маленькой победой. Пауль видел, как она гаснет словно догоревшая свеча и ничего не мог сделать. В городе бушевала зараза, которая косила и молодых и старых, не считаясь с количеством.       Она умерла в марте, когда за окном ещё лежал грязный снег, а в мастерской пахло сыростью и отбеленным льном. Пауль нашёл её утром за столом. Она сидела, уронив голову на руки, будто просто задремала над очередной куклой. В пальцах всё ещё была зажата игла, а на коленях лежало недошитое платье для маленькой фарфоровой девочки.       После её смерти дом опустел, несмотря на детский плач и стук молотка. Пауль заплакал только на похоронах и больше просто не мог позволить себе эту слабость. Внук был слишком мал, чтобы хоть чем-то помогать, а работать нужно теперь за двоих. Он вставал до рассвета, растапливал печь, варил кашу, кормил малыша, а потом садился за стол шил, резал, клеил. Когда Йохан засыпал, Пауль подходил к окну и долго смотрел в темноту, будто ждал, что Гретхен выйдет из-за занавески за печкой с очередной готовой куклой в руках и всё снова станет как раньше.       Но время неумолимо текло и к пяти годам мальчик уже не был обузой. Он тянулся к деду и фарфоровым головкам, разложенным в аккуратном порядке возле окна на лавке. Йохан уже уверенно обращался с кожей, отлично полировал деревянные суставы, научился разбирать части кукол по корзинкам на правые и левые. Старательно вымачивал лён для кукольного паричка в тёплом растворе щелочи, сушил, а потом тщательно, тонкими пальчиками разделял на прядки, вычесывал старым материным гребнем, пока они не становились гладкими, как шёлк. Нарезал атласные ленточки и вплетал их в тугие косички — так аккуратно, как будто боялся сделать кукле больно. Пауль смотрел на него и видел в этих движениях Гретхен, такую же сосредоточенность и нежность в кончиках пальцев.       Иногда Йохан засыпал прямо за столом, уронив голову на руки, и Пауль осторожно поднимал его, нёс в кровать, и укрывал цветастым одеялом. И каждый раз, глядя на спящее лицо внука, думал: «Она бы гордилась. Она бы обязательно сказала, что он делает это лучше всех». Пауль молча складывал в коробку ленточки и недошитые платья, и уходил в другой угол комнаты, пряча под фартуком дрожащие руки.       Настал тот час, когда перед самым Рождеством Йохан, затаив дыхание, сделал свою первую куклу, начиная со сборки деревянных суставов и до красиво уложенного льняного парика. Когда он осторожно поставил её на стол и отступил на шаг, глаза мальчишки засияли не просто от радости, а от той чистой, детской гордости, которая заставляет сердце биться сильнее.       Пауль стоял в стороне, и не смел нарушить момент. Он смотрел на внука, на его маленькие, но уверенные руки, на куклу, которая вышла такой живой, что казалось, она поднимет фарфоровую головку и произнесёт без всякого внутреннего устройства: ма-ма. Мастер почувствовал, как к горлу подступил комок. Он украдкой провёл рукавом по глазам, смахивая непрошенную слезу.       «Достойную смену вырастил», — подумал Пауль, но не решился, боясь спугнуть счастливый момент, поселившийся на мгновение в их маленькой мастерской. Он подошёл ближе, положил тяжёлую ладонь на худенькое плечо Йохана и слегка сжал, давая почувствовать всю важность момента и поддержку от деда.       На завтра Пауль планировал показать ему азы раскроя тела и одежды. Это очень тонкая работа, за которую хорошо платят. Недавно сосед, такой же мастеровой, как и Пауль, украдкой показал ему куклу с фабрики Арман Марсель и мастер долго вертел её в руках, рассматривая и стараясь побольше запомнить деталей и некоторые особенные нюансы росписи лица. У него не водилось богатых заказчиков, и ему часто приходилось сдавать своих кукол оптом на реализацию. Их собирали перекупщики и увозили в дальние районы страны, а то и вовсе за её пределы. Платили мало, и много зависело от объёма и веса куклы, поэтому кукол плотно набивали опилками, перемешанными с речным песком, и удлиняли деревянные ноги. Из-за этого они получались непропорциональными и тяжёлыми.       Рассветные лучи никогда не попадали в маленькое оконце их мастерской, которая служила и спальней и гостиной одновременно. Пауль кряхтя поднялся с узкого топчана, протопал босыми ногами по холодному полу, чтобы разбудить Йохана и вышел во двор. Весна пришла в городок и принесла с собой запах распустившейся вишни. Апрель не всегда был таким тёплым, — Пауль улыбнулся, подставляя лицо солнцу, а лучи запутались в его посеребренной сединой густых волосах.       Нехитрый завтрак из кружки кипятка и куска черствого хлеба — это всё что оставалось от позднего ужина. Пауль надеялся, что перекупщик не нарушит договор и приедет забрать большую партию кукол с их улицы. А, если тот приедет не поздно, то мастер вполне успеет в лавку к пекарю, и прикупить свежего хлеба и мягких булок с корицей для мальчонки. За последние полгода Йохан сильно вытянулся, и худенькая спинка с острыми позвонками из-под короткой рубашки, до слёз резала глаз.       Быстро позавтракав мастер и Йохан расположились за широким деревянным столом, разложили готовые детальки для ног и рук, бумажные выкройки для тела, куски кожи и толстого льняного полотна. Ещё с вечера был сварен густой рыбный клей в металлической посудине, которым предстояло обработать кожу и ткань. Йохан с любопытством крутил в руках маленькую головку из тонкого бисквитного фарфора, просовывал тонкие пальчики в отверстия для глаз и хихикал, шевеля кончиками изнутри.       — Деда, а сколько тебе было, когда ты научился шить кукол?       — Примерно, как и тебе сейчас, — старик почесал седую бороду. Воспоминания с каждым разом давались ему всё труднее и это начинало не на шутку беспокоить. — Но, я тебе скажу правду, ты сейчас умеешь делать гораздо больше, чем я тогда.       Мальчик от похвалы розовел и прижимал ладошки к щекам. Он и правда был талантлив не по годам. Йохан схватывал знания на лету, а его умелые пальчики владели иглой, не хуже заправских мастериц. Паулю редко удавалось заполучить хорошие лоскуты для одежды в портновских лавках, но даже из обрезок мальчишка умудрялся шить отличные наряды для кукол.       Работа закипела в маленьких, но умелых руках и к вечеру на столе лежали три новенькие куколки. Заказчик в этот раз не подвёл и немного поторговавшись расплатился с мастером Паулем.       — Йохан, а не сбегать ли тебе в пекарню к герр Мюллеру? — мастер посмеивался в бороду, видя, как у мальчика загорелись глаза. — Купишь булочек и хлеба?       Йохана не надо было просить дважды, тем более просидев за работой больше десяти часов, его спинка сильно затекла и просила дать ей и рукам передохнуть. Он схватил корзинку и торопливо выскочил во двор. Солнце опускалось к горам, пройдёт час, и оно скроется, погрузив долину в вечерние сумерки. Дорога до пекарни недалекая — всего две улицы, поэтому мальчик не торопился, наслаждаясь заслуженным отдыхом и тёплым вечером.       За поворотом показалась красная черепичная крыша дома Мюллеров, запахло свежеиспечённым хлебом, и Йохан прибавил шагу. Не успел он войти во двор, как ему перегородила дорогу, остановившаяся напротив ворот пекарни карета. Подножка громко звякнула и на верхней ступеньке показалась нога, обутая в чёрный кожаный сапог, а над головой раздался грубый скрипучий голос:       — Эй, парень!       Йохан задрал голову, и прикрыв ладонью глаза от закатного солнца, всё ещё не верил, что обращаются к нему.       Толстый немец в белой рубахе, шёлковом красном жилете и зелёной шляпе с куриным пером на тулье сурово посмотрел на мальчика сверху вниз и пошевелил толстыми губами. От него несло потом и жареными свиными колбасками, от запаха которых у мальчика свело от голода желудок и рот наполнился слюной.       — Тебе, говорю, — мужчина, ткнул в его сторону полированной тростью, кряхтя слез с последней ступеньки лесенки и уперев руки в бока уставился на Йохана, — отправляйся в лавку и принеси мне корзину, скажешь герр Майер прислал.       Затем сунул руку в карман необъятных коричневых штанов, вытащил увесистый кошель, запустил в него толстые, как сосиски, пальцы и выгреб несколько монет на потную ладонь.       — Передай герр Мюллеру плату и возвращайся побыстрее!       — Но, я…— пролепетал Йохан, пятясь назад, но грозный взгляд маленьких красных глаз спрятанных глубоко в мясистых щеках, не оставил ему выбора.       Мальчишка просеменил во двор, поднимая пыль старыми ботинками, откуда ему навстречу уже спешил подмастерье Мюллеров: высокий парень лет двенадцати, с лохматой шевелюрой цвета грязной соломы и с тяжёлой корзиной полной выпечки в руках.       — Держи, — парень поставил корзину на землю перед Йоханом и протянул ладонь за деньгами, — Скажи герр Майеру, что хозяин положил презент, как обещал.       Парень зажал деньги в кулаке, развернулся и быстрым шагом направился к дому. Подняв корзину, Йохан почувствовал, насколько она была тяжела, и её ещё предстояло тащить до кареты. Мюллер стоял спиной к дому, и не обращая никакого внимания на мальчишку, громко разговаривал с кучером. С трудом оторвав тяжёлую корзину от земли, Йохан сделал несколько шагов и остановился, оглянулся назад в поисках подмастерья.       В этот момент дверь кареты распахнулась и в проёме показалась девочка в голубом атласном платье, словно из другого, незнакомого ему мира. Личико её было необыкновенно бледным, почти прозрачным на фоне густых, чёрных как смоль волос. Она казалась сошедшей с картины: той самой, что Йохан однажды видел в гостиной у фрау Бюргер, когда относил починенную дедом куклу. Ветер ласково перебирал голубые ленточки в её волосах и поглаживал кружево на шляпке, отчего казалось, что картина ожила. Девочка смотрела прямо на него, на Йохана, застывшего в немом восторге, широко распахнутыми синими глазами в окружении густых чёрных ресниц.       — Эмилия, я не разрешал тебе выходить, ты ещё не совсем здорова! — от грозного голоса мужчины, мальчик и девочка вздрогнули.       — Папочка, я только подышать — в карете очень душно! — раздался тонкий голосок и маленькая ножка, обутая в белую лаковую туфельку, показалась на верхней ступеньке, затем вторая и девочка в одно мгновение соскользнула на землю.       Йохан словно завороженный не мог оторвать взгляда от небесного создания, а она, словно бабочка несомая ветром, двигалась к нему навстречу. Прошло мгновение и аромат нежных цветов окутал застывшего изваянием мальчика.       — Что тут у нас вкусненького? — она запустила узкую бледную ладошку под льняное полотенце и вытащила на свет божий румяный штрудель, источающий аромат печеных яблок и корицы и невозмутимо спросила, — Ты такое когда-нибудь пробовал?       Йохан растерянно покачал головой, не совсем понимая, как это волшебное существо может с ним разговаривать? Он поправил пальцами свои растрепавшиеся волосы и стыдливо опустил взгляд под ноги.       — Ты хоть разговаривать умеешь? — с лёгким смешком спросила девочка, придвинувшись чуть ближе и низко наклонилась, чтобы поймать его взгляд.       — Умею, — робко прошептал Йохан.       — Тогда назовёшь своё имя?       — Йохан, внук мастера Пауля Бауера.       — А, — удивленно протянула девочка, — Того самого мастера, который починил куклу у моей соседки, фрау Бюргер? Славная была куколка, мне она очень нравилась, но фрау ни за что не хотела мне её подарить, — девочка отступила на шаг, сделала книксен, и захихикала, — Забыла представиться, меня зовут Эмилия, я дочь вот того толстого дядьки.       — Дочь герра Майера? — удивился Йохан, потому что он ни разу не видел детей рядом с этим толстяком, а его он часто видел на своей улице. Один раз даже столкнулся с ним около мастерской ювелира. — Я тебя не видел ни разу…       Кончики ушей предательски запылали, когда яркие синие глаза Эмилии уставились на него.       — Я долгое время жила с мамой в Италии, на берегу моря. Там очень целительный воздух и почти всегда тепло. В Германии я часто простужалась и болела, поэтому отец решил отправить нас туда, где я не буду так часто простужаться.       За коротким разговором, они не заметили, как оказались возле кареты, и неподъёмная корзина была передана в руки кучера.       — Эмилия, не заставляй меня повторять дважды, залезай в карету, нам пора. — ласково произнёс герр Майер, подавая руку дочери.       Эмилия легко вскочила на подножку, но в последний момент замерла сдвинув тонкие бровки и спрыгнула обратно, быстро подбежала к Йохану.       — Вот, держи, это тебе! — она сунула в руки мальчика завёрнутый в промасленную бумагу штрудель, потом склонилась к самому лицу и тихо добавила, — Каждое воскресенье мы ездим гулять в городской парк после обеда, приходи туда!       Голубое платье мелькнуло в последний раз и исчезло вместе с её обладательницей в недрах кареты. Кучер щёлкнул кнутом, и карета плавно покатилась по накатанной дороге, подняв столб пыли. А Йохан стоял прижимая замасленный кулёк к груди и смотрел ей вслед.       — Ты чего застыл? — раздался над ухом резкий голос, того самого подмастерья, парня с неопрятными волосами, — Даже не мечтай! Никогда ещё богатые не водили дружбу с простолюдинами, такими как мы.       Вечер быстро угас, как только солнечный диск упал за вершину горы и на долину разом опустились сумерки. Йохан брёл в темноте, блаженно улыбаясь собственным мыслям. Ему казалось, что сегодня очень большой праздник, о котором все почему-то забыли. Эта невероятная девочка с ласковым именем Эмилия, которой он с удовольствием подарил бы весь мир. И почему у их кукол в основном карие глаза? Он задумчиво почесал подбородок и идея, наградить очередную куклу синими глазами, прочно засела в его голове.       Дед сидел на пороге и шлифовал очередные кукольные детальки. Он внимательно посмотрел на внука, заметив необычную улыбку на его губах и два свертка в руках.       — Деда, идём ужинать, — позвал Йохан, запрыгивая на крылечко.       Он достал из печи закопчённый котелок с кипятком, разлил по чашкам и сунул по веточке пряной мелиссы, собранной по дороге в пекарню. Развернул тряпицу с булочками, а в центр выложил румяный штрудель. Сегодня у них будет пир. И завтра будет.