psychosis.

      Кап.       Из трещин в потолке — именно из тех, что ближе к пыльной люстре разверзлись в стороны нитями огромной паутины, — сочится вода, ударяется крупицами поочерёдно: то о дно металлического хозяйственного тазика, предназначенного исключительно для микции, то о лохматую макушку Санчеза, побуждая того каждый раз запоздало вздрагивать на автоматизме и истошно вопить от оторопи, вызванной непонятно чем.       Кап.       Капля попадает в таз и разбивается об оцинкованный низ.       Санчез не слышит, поэтому совершенно не реагирует, продолжая впиваться длинными пальцами в сальные волосы и пялиться в пол. Ногтевые пластины до острой рези вонзаются в кожу головы, и под ней кончиками пальцев отчётливо ощущается черепная коробка, плотно обтянутая мясом.       Очень хочется разъебаться головой о стену прямо сейчас.

——

      — Ты же знаешь, сопротивляться не стоит, — произнёс равнодушно МоддиЧат, натягивая медицинские перчатки на ладони; латекс плотно прилёг к коже, издался гулкий шлепок. — Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим. Помнишь ведь?        От одного его тона стало холодно в той же мере, как в глубокую ночь на бескрайних ледниках, удалённых от главного острова. Он всегда говорил так бесстрастно и сухо, прежде чем приступал к бесчеловечным сеансам.       Санчез никогда не помнил, что происходило на них.

      Модди лгал.

      Это правило о скорой завершённости никогда не работало; оно изначально не имело ни конца ни края. Даже если попросить, начать умолять и, теряя последние крохи гордости, горько плакать, ровным счётом ничего не изменится в лучшую сторону.       А станет только хуже во всех отношениях.       Кап.       Санчез давно усвоил это — с самого первого раза, когда в нём ещё теплилась надежда к окружающим людям, а доверие не сохло карминовыми крапами на грязной ткани смирительной рубашки.       — Ты слышишь меня?       Санчезу не хотелось разговаривать с Модди и в целом слышать его томный голос, который больше страшил, чем внушал какое-либо спокойствие. Он смотрел в пол, усеянный возле его ног запёкшимися брызгами крови, что уже начала разлагаться. Запах, резкий и приторный, ударил в ноздри, и к глотке вновь подступила дурнота.       Кровь в «процедурной» была повсюду; кровь в «процедурной» была её неотъемлемой, неотделимой частицей — константой. Иногда в ней оказывалось всё: наполнялось от пола до потолка.       Кап.

      Оно было красным.

      В ротовой полости мерзкий привкус желудочного сока смешивался с не менее отвратным привкусом железа.       Хотелось уйти отсюда: из этой комнаты, которую доктор МоддиЧат почему-то называл комнатой для развлечений, но при этом всё, что здесь когда-либо происходило, весёлым не было ни на йоту.       По крайней мере, Санчезу; Модди, в свою очередь, вполне наслаждался происходящим.       Кап.       Санчез в очередной раз попытался высвободиться и снова потерпел неудачу. Ремни сковывали его движения полностью, натирали кожу рук до жутких раздражений и багряных полос. Он был истощён и изранен. Сердце изнывало и колотилось с удвоенной силой о вереницу рёбер.       «Расслабьтесь и получайте удовольствие» — кроваво-красная надпись на табличке бесконечно, словно молчаливой насмешкой, попадалась на глаза.       — Эй, я же сказал смотреть на меня. Ты же хочешь вылечиться. Ты сам пришёл ко мне за помощью.       Санчез, скованный ремнями и ужасом внутри, никак не мог встать с этого дьявольского кресла.       И он знал, что сейчас будет больно.       Кап.       Модди щёлкнул пальцами по шприцу — из тонкой, длинной иглы хлынула неизвестная Санчезу, желтоватая жидкость. Доктор склонился к своему единственному пациенту и сдавил тонкое бледное запястье до грубых отпечатков, чувствуя под чужой кожей птичий пульс, сплетение локтевой и лучевой костей и вены.       Санчез дёрнул рукой, но ни к чему это не привело; руки были тщательно привязаны к подлокотникам.       С уст МоддиЧата сорвался довольный смешок.       — Не понимаю, чего ты так боишься. Я просто хочу помочь. — Его тон по-прежнему оставался ледяным. — Ну же.       Санчез продолжал бояться: он знает, какой Модди на самом деле человек.       Кап.       — Пожалуйста, — сдавленно прошептал Санчез, глотая свои слёзы, катящиеся по щекам из-под обожжённых век. — Пожалуйста, Модди…

      Не делай этого.

      — … сделай это.       Санчез явно слышал смех, но лицо Модди перед ним оставалось равнодушным и пустым.       МоддиЧат не смеялся; это был кто-то другой.       — Хорошо, я сделаю, как ты просишь.

      Нет, нет, нет…

      Запахло спиртом.

Нет, нет…

      — Будь хорошим мальчиком и сожми кулак.

Нет..

      Санчез подчинился и ощутил резкую боль. Модди провёл инъекцию.

      Что он, блядь, ему вколол?

      Через время стало тепло и потянуло в сон.       Больно будет не сейчас.       Больно будет потом.

——

      Нестерпимая мигрень беспощадно истязает не первый час и играючи чиркает зажигалкой рядом с пороховой бочкой; до неминуемого взрыва остаётся всего ничего.       Кап.       На этот раз холодная вода брызгает на макушку, в копну растрёпанных волос.       Тут же Санчез пытается кричать — из-за сорванного голоса ему удаётся только хрипеть, дальше надрывая и без того пострадавшую гортань, — дёргается и ударяется затылком о бетонную стену; резкая, режущая боль импульсами разрастается по голове, набирая силу, а тупая — мучает остальное тело.       Больно везде.       Кости ломит после сеанса, как и всегда.       Санчез не знает, куда ему деться. Он психически здоров — он правда не выжил из ума, — но всё, что происходит здесь, не-нор-маль-но.       Смирительная рубашка противно липнет к телу.       Санчез старается вжаться всем собственным телом в угол стены, потому что от неё веет холодом и он чувствует этот холод; старается стать ещё меньше и незаметнее, чтобы его не заметило нечто.       Но это нечто — оно ведь точно здесь, точно где-то рядом; скрытое, но существующее. Ведь ничто не может лишь казаться, в то же время настолько разрезать рваными зигзагами реальность и пленительно подзывать из закромов души тягостные, нервные сомнения к ней.

      Поэтому оно здесь.

      Среди стен его небольшой палаты, покрытых мягкой белой плотью, и за запертой на ключ металлической дверью.       Оно — здесь — слушает ушами и наблюдает глазами через стены, трещины, ожившие картины, охранника Женю, ползающих по телу пауков; оно — рядом — шипит за решёткой крипером, шепчется прямо в голове на незнакомом, внеземном языке, оглушает звоном церковных колоколов и стуками.

Это ОНИ?

      Нечто живёт во всём в этой психиатрической клинике: в кирпиче каждой комнаты, в каждой записке на стене, в каждой насмешке и злобной тени, промелькнувшей совсем-совсем вблизи.       Когда дышат стены, в палате становится ещё теснее и страшнее, чем было до этого.

Наружу…

      Санчеза ужасно трясёт и лихорадит; он до боли хватается фалангами за волосы, вырывает целый клок. В последнее время ему всегда настолько плохо. Он даже не знает, сколько в целом находится под присмотром МоддиЧата, потому что давно потерял счёт проведённых здесь дней.

      Кажется, что целую вечность…

      Единственное, что Санчез знает и в чём он всецело уверен, — всё в жизни в последнее время обрело форму снежного кома и с самого пика покатилось по наклонной плоскости. Злоключения — одно за другим — ударились обухом по голове и сплелись в кроваво-плотский садик терновыми ветвями где-то у горла.       Его план переждать какое-то время в относительно мирном месте, чтобы — к слову, вполне заслуженно, если честно — не попасться под горячую руку жутко разъярённого Альцеста, сработал совершенно не так, как задумывалось изначально. Он выдался не структурированным, напротив, до смешного простым. Из-за того, что на долгие раздумья элементарно не оставалось времени, Санчезу пришлось отбросить излюбленную тщательность в угоду стечению благоприятных обстоятельств.       Решение плыть по течению виделось ему самым оптимальным: без подводных камней и ненужных телодвижений. И, по правде говоря, не сказать, что у него был выбор…

      Как бы не так.

      Санчез просто хотел находиться в безопасности.

Он не в…

      ОН В БЕЗОПАСНОСТИ.

——

      Кап.       МоддиЧат снова сделал укол и оставил его одного. Он сказал, что у него есть важные неотложные дела, поэтому утреннего сеанса не будет, но вечерний, как и всегда, проведёт. Санчез не хотел, чтобы время шло и вечер наступал. Однако из-за того, что утренний сеанс не случился, тревога начала отрывать от него кусок за куском.

Что-то не так.

      Всё было так спокойно.       Солнце плавно двигалось по небу от востока на запад. Остров жил.       Это всё равно неизбежно.       Санчез был готов покляться, что во всём здании он оставался в полном одиночестве, когда Модди для чего-то покидал клинику; за всё время, проведённое здесь, ни один работник или такой же пациент не попался ему на глаза.       Он был один.       Никого другого не должно было быть.       Но оно…       Санчез отчётливо слышал крики, музыку, как закрывались и открывались двери сами по себе, даже когда прикрывал свои уши.       Будто всё происходило в его голове, но…

ОН НЕ ВЫЖИЛ ИЗ УМА!

      Доктор обязательно поможет.       Модди запер Санчеза в комнате с котлами и наказал ждать, пока они не наполнятся водой полностью.       Кап.       Санчез пялился в одну точку. Он ни о чём не думал, потому что это было невозможно; его голова так сильно болела, словно её чем-то прессовали прямо сейчас. Ему оставалось следить за каплей, угождающей в котёл, и упираться спиной в стену.       На единственную точку опоры.       Резкая слабость накатила на него сразу же, как только Санчез очнулся от кошмара, в котором доктор МоддиЧат пилил ему ноги. Он чуть не выблевал свои лёгкие в тазик. Еда за завтраком поэтому и не лезла, но Модди в столовой всё равно заставил поесть хоть что-то, насильно впихнув в ротовую полость…

Что именно?

      И затем Санчез засунул себе в рот два пальца в туалете, потому что еда была отвратительной, как и всё здесь. Иначе — он бы не выдержал.       Кап.       Ему ничего не хотелось, кроме…       Дышать было тяжело; изнывающая грудная клетка вздымалась и опускалась прерывисто. Взгляд упал на задравшийся кровавый рукав рубашки и потом — на костлявую руку, укрытую неровностями, гематомами и яркими точками на венах.

Надо выбраться.

      Надо всё прекратить.       Да, здесь всё ненастоящее. Нечто не существует: оно просто не может существовать.       Надо только проснуться.       Санчез на дрожащих коленях выпрямился и еле подступил к зеркалу, упираясь ладонью в стену. В глазах всё плыло и темнело. Ладони сжали ржавые бортики битой раковины до белизны в костяшках; силы оказались на нуле — их почти не было.       Санчез поднял голову и посмотрел на зеркало, на своё потрёпанное, почти мёртвое отражение, но ничего не почувствовал при виде себя.       Был ли он вообще собой?       Санчез был уверен, что нет.       Зеркало разбилось далеко не с первого удара, поэтому пришлось бить ещё и ещё, обдирая вконец костяшки. Карминовые капли брызгали на стену, раковину и пол, и слабо возникающая боль не остановила.       Кровь снова была повсюду.       Санчез подобрал осколок, стиснул его в ладони и провёл остриём по своим синякам и точкам. Его трясло, но это мало чем помешало.       Холодный осколок сначала упёрся в плоть, и это давление было почему-то едва ощутимо. Тогда Санчез вонзил его с силой глубже и провёл по руке выше. Мягкая кожа в этот раз хорошо поддалась, и Санчез увидел, как из раскрытого разреза на ней проступает и стекает вниз тонкими ручьями красное.       Время замедлилось.       Вся рука испачкалась в крови.       Боли он не ощутил — только дрожь и тошноту.

Всё ненастоящее.

      Руку адски жгло, а потом Санчез отключился и рухнул на плитку.

——

      Кап.       Он думал, что это на руку, — оказаться укрытым за стенами психиатрической клиники доктора МоддиЧата, будучи неожиданно признанным его пациентом. Это хорошо бы отсрочило примитивный самосуд Альцеста над ним на неделю вперёд — может быть, даже на две — или около того; в предоставленные «дополнительные» часы Санчез обязательно бы пришёл к мысли, как избежать неприятностей и сохранить свою жизнь.       Он так сильно никогда не ошибался.       Психиатрическая клиника не была временным спасением; она была клеткой.

Пожалуйста…

      Санчез был в ловушке с самым настоящим психопатом. Это доктор болен, а не он! Но никто ему не верит: ни Секби, ни Барси, ни Нео; они все поголовно считают его психом.

Пожалуйста…

      Кап.       Санчез бьётся головой о стену. После удара в глазах плывут чёрные точки. Он смотрит на свои оранжевые очки с разломанной пополам и выгнутой оправой; в трещинах цветных стёкол слишком много отражений. Ему приходится укусить себя за руку, чтобы приглушить напрашивающийся крик.

ПОЖАЛУЙСТА, ПОВЕРЬТЕ МНЕ!

      Нечто хохочет.       Санчез никого и ничего не видит, кроме темноты.       Рука кровоточит.       Кровь не останавливается.