on the sheet

В серых, облупившихся стенах старого приюта на окраине забытого городка, где ветер завывал в щелях окон, словно зовы из небытия, царила атмосфера вечного полумрака и застывшего времени. Здание, построенное ещё в прошлом веке, дышало историей: высокие потолки с паутиной в углах, потрёпанные обои с выцветшими цветами и коридоры, что изгибались лабиринтом, эхом отзываясь на каждый шаг. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом сырости, дешёвого мыла и переваренной крупы — ароматом выживания, где каждый вдох напоминал о бренности. Батареи клацали по ночам, словно зубы в ознобе, не в силах разогнать пронизывающий холод, что сочился из трещин в стенах. Каждая душа здесь — брошенная, лишенная счастья, пока её не заберут из заточения. И то, если повезёт. Здесь находились дети, чьи родители не хотели лишней мороки с бумагами, выбрав наиболее лёгкий вариант, как лишить себя ноши в виде потомка. Кто-то просто не смог выбраться из лап рабочего круговорота, кому-то не хватило моральных и физических сил, у кого-то изначально не было желания иметь семью, но итог один — их руками были оставлены все, находившиеся здесь воспитанники.  Теперь у них одинаковые судьбы с одинаковыми буднями: утро будило гулом будильника, эхом шарканья по деревяшкам, холодным, как забвение. Спальня — тесная клетка с рядами железных коек, простынями, жёсткими от стирок, и тумбочками. Столовая — длинный зал с партами-столами, где ложки стучали в унисон, а пар от каши клубился, как призраки. Двор с уже давно потрепанной временем площадкой, где даже гулять уже наскучило, оставалось только буквально «дышать воздухом».  Кто-то находил себе друзей, чтобы скрасить унылые и серые дни, но в большинстве случаев все старались не привязываться друг к другу, ведь кого-то забирали, тем самым обрывая любые возможности на контакт, пока на сердце оставался новый шрам от прощания. Ребята были здесь абсолютно разными: здоровые мальчишки, учившиеся жить самостоятельно, ведь с каждым новым годом смотрительницы переставали помогать; скромные девочки, которые несколько раз уже зашивали заново свои любимые кофточки. Были и сложные, с особым развитием за ними воспитатели смотрели чаще, иначе те совсем не смогли бы выжить.  А был он.  Кажется, он всегда был один. Попал сюда ещё будучи совсем малышом, поэтому, конечно же, не помнил, что такое родительское тепло и забота. Мальчики, обычно собирающиеся в одну большую компанию, чтобы поиграть, только обходили его стороной и замолкали сразу же, стоило ему появиться рядом. Девочки, если и шептались о нём, то только там, где их нельзя было услышать. Каждая попытка приблизиться сопровождалась детским «уходи!», из-за чего приходилось послушно отступать.  А в какой-то момент стало абсолютно все равно на них. У него были свои друзья, чьи портреты хранились в его маленьком личном альбоме, который он каждую неделю гордо показывал воспитателям. Оценивали его, правда, всегда не совсем так, как ему хотелось, раньше приходилось даже получать наказания — альбом отбирали вместе с карандашами и запрещали к ним прикасаться. Но через неделю после каждого такого наказания мальчик снова приходил с альбомом в руках, чтобы показать свои работы.  Чон Юнхо всегда был нелюдим и даже за завтраком сидел один, все остальные предпочитали тесниться на тонких лавках, вместо того, чтобы подсаживаться к нему. Его не любили здесь все и только ждали, когда его хоть кто-то заберет, освободив от пытки быть с ним рядом. Несколько раз даже получалось пристроить его в семьи, ведь большие щенячьи глаза, с таким милым фарфоровым лицом не могли не растопить сердца тех, кто не знал всей его сути. Но буквально на следующий день его всегда возвращали обратно, умоляя забрать, даже не объясняя причины. Просто скорее пытались смыться подальше, чтобы не иметь ничего общего даже с этим заведением.  Однажды кто-то из новых воспитателей решил пойти на крайние меры, чтобы стереть имя этого создания из списков приюта и облегчить пребывание каждого. Вот только потом дверь спальни не открылась привычно, а эту самую женщину нашли повешенной в собственной комнате. Она ведь с первого дня казалось немного странной, наверняка страдала психическими заболеваниями.  Пару раз мальчику угрожали другие ребята, обещали ночью выкинуть его с их третьего этажа. Как итог — один из особо говорливых вскоре споткнулся и упал с лестницы, ударившись виском об угол. Его макали головой в воду в ванной, рвали всю одежду, старались каждый раз ударить как можно сильнее, с желанием навредить.  Совсем не понимая, что тем самым делали хуже только себе.   Когда одну из кроватей рядом с ним, пустующей уже который год, ведь дети не хотели приближаться, занял новый подопечный, Чон лежал на собственной, уставившись в альбом, и выводя там новые линии. Его, кажется, совсем не волновало все то, что происходило вокруг, пока не услышал чужой всхлип. Это не было чем-то новым, стало просто интересно. На расстоянии метра, на таком же жестком матрасе, сидел, подогнув колени к лицу, совсем незнакомый ему мальчик. Он плакал, очевидно расстроенный тому, что теперь ему придётся жить не в родном доме, а здесь, без возможности когда-либо увидеть своих родителей.  — Почему ты плачешь? — Юнхо не пытался звучать мягко, в голосе была лишь заинтересованность.  — Я хочу к маме… — два заплаканных глаза блеснули в его сторону. — Я-я не понимаю, почему… п-почему мы не увидимся…  — Ты им не нужен, раз тебя отдали сюда.  Такой резкий ответ вызвал больше слез. Чону было одиннадцать, но ничего «детского» в его поведении уже не было — от детей улыбаться хочется, а от этого только избавиться — Хочешь быть моим другом? — снова спросил он. — Может, тебе будет не так одиноко.  Второй на это снова шмыгнул, закивав головой. Конечно, ему не хотелось оставаться абсолютно брошенным здесь, поэтому стоило соглашаться, пока предлагали.  Сон Минги — первый друг Чон Юнхо среди всех воспитанников этого приюта.  После этого дня Минги ещё множество раз отговаривали другие дети и воспитатели, говоря о том, что этот мальчик может сильно навредить ему. На это тот только всегда хмурился и уходил, потому что Юнхо для него был совсем не таким, как его описывали. Он рассказывал ему много интересных вещей, которые вычитывал в книжках, ведь других развлечений здесь не было; показывал места, в которых можно было посидеть в тишине, без лишних глаз. Сон сам по себе тоже был довольно спокойным и тихим, поэтому его и тянуло к такому же.  Юнхо, кажется, расцвел, даже в глазах других. Его лицо без эмоций теперь чаще озаряла улыбка, обращенная лишь к одному, чью руку держал, пока они шли на прогулку или в столовую. Многие даже не знали, что его голос мог быть таким звонким, как в моменты, когда они с другом рисовали что-то на асфальте мелками. А ещё никто не знал, что по ночам именно Чон поглаживал мальчика по плечам, когда тот вспоминал о своих родителях или ему снились кошмары. Он ведь тоже был хорошим, тем более с теми, кто был ему мил и отвечал той же заботой.  — Почему они обходят тебя?  Минги задал этот вопрос на третий день их дружбы, уже в тот момент не понимая, почему «хороший» Юнхо так страдал от одиночества.  — Не знаю, — тогда Чон пожал плечами, пока делил камушки рядом с песочницей, нашел лишь два красивых. — Они странные.  И Сон легко согласился с этим утверждением.  С каждым днём их отношения только укреплялись, теперь и Минги стал тем, кого обходили стороной. Но его не обижали, потому что с ним всегда был Юнхо и все остальные проблемы, с которыми можно было столкнуться. Только благодаря Чону, привыкшему к таким условиям, его это тоже не волновало.  — Хочешь я познакомлю тебя со своими друзьями?  Ночью, когда все уже спали, эти двое часто сидели под одним одеялом, тихо перешептываясь — еще один момент, когда не мешали шум и присутствие других. Минги боялся темноты, но с Юнхо под боком становилось спокойнее.  — Друзьям? — переспросил он. — Которых ты показывал?  — Ага.  Мальчику тоже посчастливилось увидеть тех, кто запечатлен на листах альбома Чона, и он, в отличие от других, не хмурил лоб, а спрашивал подробности о них, что только сильнее радовало второго.  — Прямо сейчас?  — Пошли!  Они осторожно наступали босыми ногами на холодные доски, чтобы не издать лишних звуков, ведь в такое время появляться в коридоре было нельзя. Сон привычно держал его за руку, часто оборачиваясь, ведь что-то постоянно мерещилось в темных углах.  — Смотри, они появляются только если находишься один, — Юнхо подтолкнул его к двери одной из кладовок. — Зайди туда и просто жди, а я буду тут, хорошо?  — Ты уверен..?  — Конечно, я их знаю!  Стоило двери за Минги закрыться, он сразу вжался спиной в неё, лишь бы видеть каждый угол, даже в комнате, лишенной света и лишнего пустого пространства, ведь здесь хранились различные средства для уборки и хозяйства. Сердце молотило в ушах, а тишина сдавила грудь, стало слишком страшно.  — Ю… — его жалостливый голос прозвучал слишком тихо, а кулачки ударили по двери слишком слабо, чтобы издать хоть какой-то звук. Воздух загустел, пропитавшись каким-то сырым запахом, описать который мальчик не смог бы. Прямо перед ним повеяло холодом, а потом, кажется, чьи-то бесцветные глаза смотрели прямо в душу. Зрение начало привыкать к обстановке — показался высокий, тощий силуэт, нависнувший прямо над маленьким мальчиком. Скрюченные пальцы, длинные и цепкие, заскребли по двери над ним, оставляя следы острых когтей. Минги попытался закричать, но горло сжало ледяной хваткой — невидимые нити обвились вокруг ног, рук, тянули вниз. Это «нечто» приблизилось, его дыхание, словно ледяной вихрь с привкусом настоящей смерти, опалило лицо. Пальцы вонзились в плечо, не раня кожу, но высасывая тепло, жизнь — абсолютно всё. Мальчик дёрнулся в агонии, глаза закатились, и комната растворилась в чёрной бездне. На следующее утро кровать рядом с Чоном была пуста. Весь день его спрашивали, куда пропал его друг, с которым они всегда были вместе, но на это мальчик только хлопал глазами и пожимал плечами — это же ребёнок, что с него взять.  Дружба в приюте — самое грустное, ведь есть риск, что вы можете расстаться с человеком, ставшим самым близким в жизни. А теперь Минги навсегда останется с Юнхо, он хорошо его запомнил, чтобы снова с особым трепетом вырисовывать даже родинки на лице. Это его самое четкое изображение, особенно на фоне остальных длинных и темных фигур.