Одно слово...

Воздух был колючим, как иглы декабрьского инея, и пах снегом, обещанным с утра метеорологами, но так и не явившимся. Чуя стоял на краю плоской крыши старого административного здания в одном из спокойных районов Иокогамы, лениво прислонившись к низкому парапету. В руке — сигарета, которую он только что прикурил, заслонившись от ветра ладонью в черной кожаной перчатке. Дым, густой и терпкий, рассеивался в сумеречном воздухе, смешиваясь с паром от дыхания. Внизу кипела предновогодняя суета. Гирлянды, мерцающие теплым желтым светом, оплетали фонарные столбы и витрины. Повсюду слышался смех, звон колокольчиков на дверях магазинов, обрывки веселой музыки. Город готовился встретить праздник, сбрасывая с себя усталость года, как старую кожу. Чуя наблюдал. Его голубые глаза, обычно столь ясные и острые, сейчас были прикрыты полуопущенными веками, а взгляд казался расфокусированным, будто смотрел не на улицу, а сквозь нее, в какую-то далекую, недоступную другим точку. Рыжие кудри, собранные в низкий небрежный хвост, шевелились под порывами холодного ветра. Из-за угла кондитерской «Узумаки» с нагруженными пакетами вышла знакомая троица. Куникида Доппо, высокий и прямой как жердь, с озабоченным видом проверял список в своем знаменитом блокноте. Его светлые волосы, собранные в хвост, и строгие очки делали его похожим на сурового учителя, вынужденного сопровождать школьную экскурсию. Рядом с ним Эдогава Рампо, почти подпрыгивая от возбуждения, размахивал только что купленной пачкой какого-то новомодного печенья, а с его щеки исчезал последний кусочек пончика. Но больше всего Чую зацепила Есано. Суровая, всегда собранная доктор… смеялась. Искренне, тихо, закрыв рот ладонью, пока Рампо что-то живо жестикулируя рассказывал, а Куникида начинал читать ему лекцию о правильном питании и распорядке дня. Уголки ее глаз морщились от улыбки, и золотая заколка-бабочка в её коротких волосах ловила отблески фонарей. Что-то странно сжалось внутри Чуи при этом зрелище. Не зависть. Нечто более сложное, горько-сладкое. Ощущение постороннего наблюдателя, смотрящего сквозь толстое, но абсолютно прозрачное стекло. Он видел тепло, простую человеческую близость, перемирие, которое на бумаге было лишь политическим решением, а здесь, на заснеженной улице, обретало плоть в виде общего похода за покупками. Он был частью этого перемирия как представитель Мафии, но сам… сам оставался за стеклом. Он сделал глубокую затяжку, чувствуя, как жар проникает в легкие, и медленно выдохнул, следя за клубящимся дымом. У Чуи был только сегодня. И, возможно, ещё пара таких же «сегодня». Шаги позади него были бесшумными, но Чуя почувствовал их — лёгкое смещение воздуха, едва уловимый диссонанс в привычной картине мира. Он не обернулся. — Меланхоличный вид на фоне новогодних огней… Как банально, Чуя, — прозвучал знакомый, насмешливый и невыносимо лёгкий голос. — И всё же, должен признать, картинка вышла живописная. Одинокий исполнитель, дым, одиночество… Не хватает только скрипки. — Иди к чёрту, Дазай, — буркнул Чуя, выпуская струйку дыма. Он всё же повернул голову. — Слежка за бывшими напарниками — любимое хобби бездельника из Агентства? Осаму Дазай стоял в двух шагах, улыбаясь своей фотогеничной, улыбкой. Его каштановые волосы колыхались на холодном ветру, а голубое ожерелье на шее тускло поблёскивало в свете фонарей. На нём не было поверх пальто даже плаща — только свой обычный костюм и развевающийся шарф. Как будто холод его не касался. Как будто многое его не касалось. — Как грубо! А я пришёл поприветствовать старого напарника в этот прекрасный предпраздничный вечер, — Дазай сделал пару легких шагов вперёд, встал рядом у парапета. Его карие глаза скользнули по лицу Чуи. — Перемирие же. Можно и по-дружески пообщаться. — Между организациями — перемирие, — поправил его Чуя, глядя вдаль. — Между нами всегда была война. — О-хо! Какие громкие слова, — Дазай беззаботно опёрся локтями на бетонный парапет. — И кто же в ней победил, по-твоему? Чуя молчал. Победителей в их войне не было. Были только потери. — В любом случае, ты чего тут торчишь? — спросил Дазай, сменив тему. Его тон стал чуть менее игривым, чуть более… внимательным. — Босс поручил следить за праздничной толпой? Или просто любуешься, как твой назойливый бывший напарник по АНБ наслаждается жизнью? Чуя кивнул в сторону удаляющихся фигур Куникиды, Есано и Рампо. — Просто наблюдаю. Интересно, как они могут быть такими… обычными. — Они и есть обычные. Ну, кроме Рампо. Он гений. А обычным людям положено радоваться праздникам, — Дазай повернулся к нему, прислонившись спиной к парапету. — В отличие от нас, да? Дазай был многим, но «обычным» его назвать было нельзя. Он был «Обнулением». Антитезой. Тем, кто мог остановить катастрофу. Тем, кто остановил её однажды. Но даже «Обнуление» не могло отменить того, что было запрограммировано внутри самого сосуда. Чуя фыркнул, уголок его губ дрогнул в почти-улыбке. — Ты бы знал. Что привело? Слишком тихо на детективном фронте? Решил поиздеваться над старым другом за то, что он вышел на крышу подышать, пока ты там внизу не пугал детей в костюме Санта-Клауса? — О, жестоко! — Дазай прижал руку к груди с драматическим видом. — Я был бы великолепным Сантой, а ты моей Снегурочкой. Но нет. Я просто увидел одинокую рыжую голову, торчащую над крышей, и подумал: «Интересно, не собирается ли этот карлик в отчаянии от своего роста спрыгнуть вниз? Надо проверить». Чуя резко повернул голову, и его глаза сверкнули привычным, моментально вспыхивающим огнем. — Еще одно слово про рост, и я проверю, как полетит с этой крыши твое тощее тело без помощи гравитации. Дазай рассмеялся — легкий, искренний звук, который всегда так неожиданно вырывался у него посреди подколов и шуток. — Вот он, мой вспыльчивый Чуя. Как же я скучал по этой искренности. Тишина повисла между ними, но не неловкая, а какая-то… знакомая. Насыщенная годами молчаливого понимания, совместных миссий, спасения друг другу жизней и таких же вот колкостей на крышах. — Перемирие, — наконец произнес Чуя, снова глядя вдаль, где зажигались новые огни. — Странно это. Видеть их вот так, просто идущими по улице. И знать, что завтра, если прикажут, мы снова можем стрелять друг в друга. — Но сегодня не завтра, — легко парировал Дазай. Его голос внезапно потерял игривые нотки, став тише, серьезнее. — Сегодня можно просто стоять на крыше и наблюдать за снегом, который вот-вот пойдет. Или за тем, как бывший напарник курит, думая о чем-то слишком тяжелом даже для его способности. Чуя взглянул на него из-под опущенных ресниц. — Ты слишком много думаешь, Дазай. — Это моя работа. И мое проклятие, — тот улыбнулся, но в улыбке не было веселья. — А ты, Чуя, в последнее время слишком тихий. Даже для тебя. Что-то на душе скребет? «Скребет»? Нет, не то слово. Словно что-то огромное и неумолимое, тихий часовой механизм, завел внутри себя последний, невозвратный виток. И тиканье его слышно только ему. Оно отдавалось пустотой в груди по утрам и странным, леденящим спокойствием в моменты, подобным этому. — Просто устал, — буркнул Чуя, отводя взгляд. — Год был длинным. Иди к своим, детектив. Наверное, тебя уже ищут, чтобы вручить почетную роль подающего шампанское. Дазай смотрел на него еще несколько секунд, его проницательный взгляд, казалось, сканировал каждую черту лица Чуи, каждую едва уловимую тень в его глазах. Но в итоге он лишь вздохнул с преувеличенной обидой. — Как грубо меня гонят! Ладно, ладно. Не замерзай тут, карл… э-э-э, дорогой бывший коллега. Высокое положение обязывает к благоразумию. Он уже сделал несколько шагов к выходу с крыши, но обернулся. — Слышал, говорят, под Новый год стирается грань между прошлым и будущим. Можно загадать желание, и оно сбудется. Неплохой повод для сентиментальности, правда? Чуя фыркнул. — Ты веришь в эту детскую чушь? — Верю в красивую драматургию, — улыбнулся Дазай. — А в твоей личной драме, я смотрю, сейчас явно финальный акт на подходе. И у меня ёкнет сердце, если кульминацией снова станет твоё безобразное падение с высоты. Это было сказано так невзначай, с такой знакомой подколкой, но слова прозвучали как прямой удар. Чуя медленно обернулся, его глаза вспыхнули холодным синим огнём. Несколько снежинок, кружившихся рядом, резко зависли в воздухе. — Пф, как будто тебя это волнует. — Чуя закатил глаза, срещивая руки на груди. Дазай встретил его взгляд без тени улыбки. Его лицо стало внезапно серьёзным, взрослым и усталым. "Конечно. Ты моё солнце в этой непроглядной тьме, в которой я медленно утопаю." — Всегда волновало, — сказал он просто и тихо. — Ты же мой напарник. Бывший. Но навсегда останешься другом. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Ветер свистел между ними, проносясь с залива. Где-то внизу взорвалась хлопушка, и послышался смех. — Завтра, говорят, откроют тот новый каток у башни. Должно быть весело. Представь, как все эти серьезные люди будут падать на свои важные задницы. - Дазай рассмеялся, а затем уже тише добавил. - Я хотел бы видеть тебя на нем. Чуя застыл как холодная статуя. Неужто пропасть между ними спустя столько лет станет меньше? Он хотел было что-то сказать, но его прервали. — Ладно, не хмурься так. Морщины появятся, а ты и так невысокого роста. Испортишь себе и без того не ахти какой вид. Он повернулся, направляясь в сторону двери. — Я пойду. Меня и вправду уже заждались — он сделал паузу, его взгляд снова стал оценивающим, — ты оставайся тут со своими мыслями. Только, пожалуйста, без экстремизма. По крайней мере, до конца праздников. Договорились? Чуя ничего не ответил, просто снова открывая и закрывая рот. Он слышал, как шаги Дазая удаляются, становясь тише, пока не стихли совсем. Он остался один. Вздохнув, его дыхание превратилось в белое облако. Чуя снова достал пачку. Одной сигареты ему показалось мало. В голове чётко и безжалостно, как тиканье часов, звучала фраза: «Осталось мало времени». А внизу город сиял, смеялся и жил, совершенно не подозревая, как хрупка гравитация, удерживает над ними небо.