Сбои в термодинамике

На полке холодильника, в мертвенно-бледном и слегка подрагивающем свете одинокой лампочки, покоился последний выживший. Одинокий творожный сырок в измятой фольге выглядел как единственный уцелевший солдат после ковровой бомбардировки. Он смотрел на меня с немым укором, а я смотрел на него, ощущая, как внутри закипает чистая, незамутненная ненависть. Я, конечно, всё понимаю. Травмы детства, дефицит внимания, пустой желудок в анамнезе — Даня у нас ходячее пособие по психоанализу. Парниша, видимо, годами жил на святом духе и подножном корму, напрочь забыв, что сахар вызывает эндорфиновый взрыв. Лично я бы сдох через неделю такой аскезы, но он держался. А теперь, видать, вспомнил. Вспомнил и решил наверстать упущенное за мой счёт. Я же предупреждал: «Руки прочь от святыни». Я бы слова не сказал, если бы он стащил один, ну два... Но этот гад методично истребил целый пакет. Я купил их позавчера на свои кровные — те самые, которые теперь достаются мне с боем, а не сыплются в карман по первому требованию, как в старые недобрые времена. Из пяти штук он засунул в себя четыре. И дело даже не в щедрости — хотя кого я обманываю? Мне жалко. Чертовски жалко. Я успел насладиться лишь одним, едва почувствовал этот божественный вкус сгущенки, как фонд национального благосостояния был разворован. Холодильник начал издавать противный, издевательский писк — дребезжащая железяка будто издевалась надо мной, намекая, что смотреть тут больше не на что. Я с хлопком закрыл дверцу. За этот вечер я пять раз выходил на кухню «просто попить водички». Пять раз я проводил инспекцию сыркового фонда, проверяя сохранность границ. Как он умудрился провести эту диверсию? Когда успел умять четыре штуки так бесшумно, что я даже не услышал шуршания фольги? Это не просто мелкое бытовое воровство. Это предательство государственного масштаба! Это подлый удар в спину от человека, которому ты милостиво позволил делить с тобой жилплощадь и кислород. Настало время объявить Третью мировую. В моей родословной где-то глубоко, наверняка, запрятаны немецкие корни. И я буквально чувствую, как во мне сейчас просыпается нечто тёмное, радикальное, педантичное и крайне нетерпимое к чужим слабостям. Я не знаю, есть ли у Дани еврейские предки — в его запутанной генеалогии сам черт ногу сломит, — но для реализации моего личного, камерного холокоста это уже не имеет никакого значения. Эра мирного сосуществования и демократических компромиссов официально объявлена закрытой. Врываться в комнату с воплями и размахивать кулаками? Нет, слишком дешево. Слишком предсказуемо и примитивно. Я же не какая-нибудь истеричная девчонка, у которой отобрали любимую куклу. Ну, может, я и истеричка, если верить ядовитым замечаниям окружающих, причем истеричка в квадрате. Я двинулся по коридору к нашей комнате, стараясь ступать бесшумно. Дверная ручка поддалась мягко — петли в этой квартире еще не успели износиться и не выдали моего шествия предательским скрипом. Даня сидел ко мне спиной. В его позе было что-то запредельно спокойное. То ли я научился левитировать, то ли он слишком глубоко зарылся в свои тетрадки, окончательно выпав из реальности. В комнате царил полумрак. Единственным островком жизни в этом мареве было пятно света от настольной лампы. Даня сидел там, в центре светового круга, сгорбившись, как вопросительный знак. Что-то увлеченно царапал ручкой по бумаге. — Слушай, Дань, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально бесцветно, как у патологоанатома. Он дернулся. Это было красиво: резкий спазм мышц, ручка летит в сторону, сжимается весь. Обернулся, и на меня уставились два безумных глаза размером с пятирублевые монеты. Ошалело мажет по мне взглядом. — Ты... какого фига? — прохрипел он, недовольно щурясь. — Дверью хоть бы хлопнул. Звонок повесь себе на шею, типа как на корову. — Ты не замечал, что законы термодинамики в этой квартире дали сбой? У нас в холодильнике образовалась аномалия. Черная дыра, специализирующаяся исключительно на глазированных изделиях. — А, дыра... — Даня скривил губы в подобии усмешки и уткнулся обратно в свою макулатуру. — Ну, здание старое, перекрытия тонкие. Возможно, произошел спонтанный квантовый переход. Может, горизонт событий сместился к полке с молочкой. Бывает. Скажи спасибо, что нас не засосало следом. Я чувствую, как внутри закипает праведное негодование. Нет, ну вы посмотрите на него! Сидит, горбится, буквы свои выводит, а в животе — четыре моих сырка по пять пятьдесят рублей за штуку. — Горизонт событий у тебя сейчас по лицу сместится, — я сложил руки на груди, чеканя каждое слово. — Один сырок — пять пятьдесят. Пять пятьдесят, Даня! Четыре штуки — это двадцать два рубля. Двадцать два рубля чистых углеводов, которые должны были питать мой мозг, а теперь питают твою совесть, которой у тебя, судя по всему, нет. — Я просто проводил инвентаризацию. Решил, что сырки со сгущенкой — это слишком большой соблазн для твоей неокрепшей психики. Считай, я совершил акт милосердия. Спас тебя от кариеса и лишних калорий. Можешь не благодарить. Тебе что, двадцать два рубля жалко? — Дело не в деньгах, придурок. Дело в иерархии. Есть пищевая цепочка. Я — тот, кто приносит мамонта. Ты — тот, кто не трогает мамонта, пока я не разрешу. А ты... ты просто взял и сожрал всё стадо. И даже не подавился сгущенкой. Он нехотя отрывается от конспекта, и я вижу в его зрачках отражение лампы и полное отсутствие раскаяния. — Ну? — Даня вскидывает бровь. — Что ты хочешь? Тебе внимания не хватает? — Мне не хватает четырех сырков, которые еще утром занимали стратегически важную позицию на третьей полке, — я опираюсь руками на его стол, вторгаясь в его круг света. — Ты хоть понимаешь, что ты совершил акт мародерства? Я ведь предупреждал: в левую часть обувницы не соваться, оранжевую чашку не лапать, сырки со сгущенкой — это святое. Это неприкосновенный запас на случай ядерной зимы или моего плохого настроения. Даня откидывается на спинку стула, и его лицо пересекает тень. — У тебя в голове отдельная таблица в Экселе под молочку заведена? «Сырок номер один — выбыл в неравном бою с Данькой». Так это там записано? — У меня в голове заведен список грехов, придурок, — ядовито поправляю я. — И ты сейчас возглавил рейтинг. Пять сырков. На свои кровные пять пятьдесят за штуку купленные. Я съел один. Один! Чисто чтобы убедиться, что партия качественная. Остальные четыре должны были дожить до выходных. Но, о боже, на кухне, видимо, завелся грызун. Я легонько толкаю его в плечо. — Признавайся, куда спрятал обертки? Съел вместе с фольгой, чтобы не оставлять улик? — Обертки — это улики для дилетантов, — Даня резко подается вперед и, прежде чем я успеваю среагировать, толкает меня в бок. — А ты — придурок в степени гугол, если думаешь, что я оставлю тебе хоть один шанс на реванш. — Ах так? — я перехватываю его руку. — Придурок в степени гуголплекс! Нападение на главнокомандующего сырковыми войсками карается немедленной поркой. Он только открывает рот, чтобы выдать очередную сухую колкость, но я не даю ему закончить. Хватаю его за плечи. — Всё, Даня. Мирное соглашение аннулировано. Объявляю режим контртеррористической операции по возврату молочных активов! Я впечатываю ладонь в его плечо — жест скорее символический, чем эффективный. Даня в этом плане напоминает бетонную сваю: врос в землю и плевать хотел на мои жалкие попытки изменить его координаты в пространстве. Он вообще парень «с биографией», закаленный далеко не в тепличных условиях, и в такие моменты это чувствуется особенно отчетливо. Мои запястья оказываются в капкане его ладоней быстрее, чем нейроны в моем мозгу успевают обработать неудачу. Его пальцы, как всегда, ледяные, сжимаются на коже с бесцеремонной силой. — Разве сырки того стоят, Яр? — он чуть склоняет голову набок. — Смотри, не надорвись. Внутри закипает какая-то подростковая дурь. Я резко дергаю его на себя, используя собственный вес как единственный аргумент. Он упирается ногами, пытаясь переиграть гравитацию, но инерция — дама капризная. Мы оба летим вниз. К счастью для наших костей, пол застелен этим вызывающе дорогим, неприлично мягким ковром, чья цена, кажется, оправдывает даже такие идиотские падения. — Получай свой второй приветственный пинок! — я пытаюсь извернуться, заехать ему бедром, но мы превращаемся в какую-то нелепую человеческую многоножку, клубок из конечностей. Мы катимся по этому мягкому полю боя, как два уличных кота, не поделивших территорию. Даня, предсказуемо, оказывается сверху. Его колено вдавливается мне в бок, фиксируя корпус. Я тянусь к его уху просто потому, что это единственная доступная цель. — Пусти, гад! Это незаконное ограничение свободы передвижения! Я буду жаловаться маме! — Жалуйся хоть в ООН, — он перехватывает мою руку и прижимает её к полу над головой, фиксируя меня окончательно. — Там обожают рассматривать кейсы о нарушении прав потребителей глазированных сырков. «Срочные новости: хрупкий мальчик лишился десерта, мир на грани катастрофы». Он дышит тяжело, загнанно, прямо мне в лицо. Его грудная клетка ходит ходуном, и я чувствую этот ритм всем телом. Я извиваюсь, пытаясь сбросить его, мы пихаемся локтями, футболки задираются, подставляя кожу сквозняку из приоткрытого окна и жару, исходящему от него. Я вцепляюсь в его воротник, пытаясь совершить переворот, мы с размаху бьемся о ножку стола — лампа на нем опасно вздрагивает, швыряя по стенам дерганые тени. Миг — и диспозиция меняется. Теперь я сверху, прижимаю его ладони к ковру. У него смешно растрепались волосы, и этот вид на секунду лишает меня боевого запала. Он тут же пользуется моей заминкой: резкий толчок в бок, и я снова лечу на пол. Даня мгновенно возвращает контроль, ловя мою руку в полете. — Ты… тяжелый… как… мешок с цементом! — кряхчу я, упираясь ладонью в его грудь, пока он пытается окончательно размазать меня по поверхности. — Смотри... не помри... пока кряхтишь... — огрызается он, пытаясь заблокировать мою ногу своей. — Моё преимущество, Яр, в том, что мне нечего терять. Ты же тут... Я дергаюсь, вырываюсь, но он цепляет меня за щиколотку. Мы снова катимся кубарем, останавливаясь только у края кровати. Замираем. Тишина в комнате становится вязкой. Слышно только, как бешено колотятся наши сердца и тикают часы, отсчитывая минуты моей позорной капитуляции. Мои пальцы все еще сжимают ворот его футболки, а Даня, кажется, упивается ролью триумфатора. Он прищуривается, глядя на меня сверху вниз. — Знаешь, Яр, — произносит он вкрадчиво, тем самым тоном, от которого у меня обычно дергается глаз. — Твоя истерика не имеет под собой твердого экономического и биологического обоснования. Давай посчитаем. Я пробую дернуться, но он хватает меня ещё сильнее. — Пусти, — бурчу я. Мое сопротивление уже чисто формальное, для очистки совести. — Лежи и слушай, это образовательный контент, — Даня даже не шелохнулся. — Один сырок со сгущенкой — это примерно сто восемьдесят калорий. Ты купил пять штук. Это девятьсот калорий, Яр. Чистый сахар и трансжиры. — Ты сейчас серьезно? — я вытаращился на него, не веря собственным ушам. — Ты сожрал мои сырки, чтобы спасти мою фигуру? Какое благородство, я сейчас расплачусь от умиления! — Не перебивай, — сухо отрезал он, и в глубине его зрачков блеснула едкая насмешка. — Я взял на себя роль твоего личного дегустатора и фильтра. Мой желудок, привыкший к столовскому хардкору, переварит это без последствий. Я, по сути, провел сеанс экстренной детоксикации твоего холодильника. И такая работа, как ты понимаешь, должна быть оплачена. — Оплата? Ты украл мою еду, а теперь выставляешь мне счет?! — Зачем мне твои деньги? — он философски вскинул бровь, явно наслаждаясь моментом. — Мне нужно время. Мое драгоценное время, которое я трачу на переписывание лекций по гражданскому праву, пока ты тут косплеишь оскорбленное величие. Он медленно высвобождает одну мою руку и указывает на стол, где под жёлтым пятном лампы лежит его тетрадь — памятник человеческому занудству. — Там осталось три страницы. Тема — «Обязательства вследствие причинения вреда». Символично, не находишь? Ты дописываешь конспект, а я, так и быть, прощаю тебе попытку удушения своего единственного адекватного сожителя. Мне нестерпимо захотелось снова выдрать ему клок волос. — А если я откажусь? — я прищуриваюсь, пытаясь нащупать остатки независимости. Даня наклоняется еще ниже, так что я чувствую мятный запах его дыхания. — Тогда завтра твое фисташковое мороженое бесследно исчезнет в недрах моего пищевода. — Сволочь, еще и на святое покушаешься, — выдыхаю я, признавая полное и безоговорочное поражение. — Ладно. Хрен с тобой. Три страницы. — Ладно, — повторяет Даня, одаривая меня взглядом победителя. — Пятый сырок забирай, так и быть. Но оранжевую чашку я всё равно когда-нибудь украду. Просто чтобы посмотреть, как ты лопнешь от возмущения. — Только попробуй, — ворчу я, закрывая глаза и пытаясь унять дрожь в руках. — И кроссовки убери с левой половины обувницы. Они меня нервируют.