Мой милый маленький монстр

      Пятница, тринадцатое число.       Где-то в жутких катакомбах между академией Истон и баром «Синяя магия» собирались на очередную встречу члены Круга Старшей Крови.       Местом встречи служил заброшенный зал для некропрактик среднего уровня, который одна из участниц Круга нашла во время экстремальной вылазки. Зал давно не использовали по назначению, но аура лёгкой безнадёги, несколько стойких пятен неизвестного происхождения и чьи-то забытые носки, отпугивавшие одним своим видом, создавали нужную атмосферу. В центре зала стоял массивный стол, заляпанный воском и исчерченный рисунками, и сейчас к нему стягивались прибывающие.       Кресло председателя занимал темноволосый маг в очках. Он глянул на песчинки, пересыпающиеся в часах, встроенных в его палочку.       — Ждём ещё пять минут и начинаем. Или все уже здесь? Барретт? Роузкварц? Эймс? Блоулайв? И, простите, всё время забываю… Зеро?       — Можно просто Маркус или вообще по имени, председатель Мадл. Я Дум.       — Хорошо, Дум. Значит, остался только Краун.       — Краун здесь!       Последнее место возле стола занял слегка запыхавшийся высокий маг, на груди которого блестел овальный медальон.       — Тогда начнём!       Председатель Мадл, зловеще блеснув стёклами очков, оглядел собравшуюся компанию.       — Дорогие соратники! Сегодня мы собрались здесь не только для того, чтобы отвести душу и поделиться нашей нелёгкой долей с такими же носителями Старшей Крови. По итогам сегодняшнего обсуждения мы вручим награду самому перспективному, самому многообещающему… возможному будущему воплощению Тьмы в милой розовощёкой упаковке. Итак, объявляю открытым обсуждение самых мрачных, жутких и пакостных поступков ваших младшеньких! Кто хочет высказаться первым?       Лави Роузкварц, миловидный длинноволосый блондин, застенчиво улыбнулся и осторожно поднял руку.       — Я могу начать, если никто не против. Как я уже рассказывал на прошлых встречах, мы с Левисом как две стороны одной медали. Мы близнецы и внешне очень похожи, но будто из разных миров: я — тихий, а он — вспыльчивый, резкий, готовый в любой момент встать на защиту того, что считает правильным. Даже если это «правильное» существует только в его голове. И вот однажды, защищая то, что казалось ему правильным и важным, он напал на учителя. Тогда он ещё не мог контролировать свою магию — да, Домина, сейчас он гораздо лучше сдерживает себя — так вот, он напал на учителя… ну и теперь мы учимся в другой школе. Отец, не особо разбираясь, устроил перевод нам обоим, а мне нравилось в Истоне, если честно. Там сады красивее. И воздух чище.       Лэнс Краун, опоздавший маг, хмыкнул.       — Согласен, Лави. Красота природы — это важно, и оценить её может лишь тонкая и впечатлительная натура. Моя сестра Анна, например, в возрасте семи лет была настолько восхищена садом нашей тётушки Стеллы, что решила сохранить его для вечного любования. Вырезала кусочек пространства вместе с розами, фонтаном и парой садовых гномов, сжала до размера ладони и прихватила с собой в сумочке. А потом, как это часто бывает у детишек, забыла о нём. Кто же знал, что тётушка в тот самый момент наслаждалась послеобеденным чаем именно в этой части сада. На том участке росли ещё и яблони, и дело было в конце лета, так что с провизией проблем не возникло, но через месяц, когда мы по лёгкому запаху сидра и отчаяния нашли и развернули карманный садик, тётушка вышла оттуда с совершенно новым взглядом на жизнь и категорическим отказом когда-либо печь яблочные пироги.       — Боже мой, — протянула Мальта, прикрыв глаза. — Месяц в миниатюрном саду… Какой ужас... остались без пирогов!       — Зато какая эффективность в освоении медитативных практик, — заметил Дум. — Ваша тётушка, Краун, теперь наверняка достигла просветления, недоступного нам, суетливым.       Председатель кивнул, делая пометку в воздухе светящимся кончиком палочки.       — Принято к сведению. Кто следующий?       Мальта Баррет заговорила, стремительно жестикулируя.       — Давайте-ка я продолжу про сады и мелких пакостников! Мой братишка Дот однажды взъерепенился, что я не беру его с собой на улётный ночной фест — вы представляете, «Сияющие Грибы» давали концерт! — стащил мою косметичку, закопал где‑то в саду и, главное, забыл, где именно! А ведь там были тени с редкими перламутровыми пигментами из чешуи сирены! Блески с драгоценными камнями! Карандаши с магической автозаточкой!       Я была в ярости! Пришлось обходиться какими-то раритетами из запасников. Вы не представляете, мальчики, каково это — стоять перед зеркалом и понимать, что твои стрелки нарисованы обычной подводкой! Не меняют цвет, не подстраиваются под музыку и освещение! Это кошмар! Я была жуууутко зла!       Лэнс потёр лицо, его голос прозвучал сочувственно, но с нотой превосходства.       — Ужасно, Мальта. Однако просто закопать что‑то — это детский лепет, вполне в духе Дота. И возможно позже он всё‑таки откопал что-то из той косметички, иначе откуда у него взялось столько карандашей для глаз, чтобы сейчас играть в рок‑звезду?       — Он что, пользуется косметикой? — оживилась Мальта, её глаза вспыхнули. — Моей сиреневой подводкой с мерцанием? Моим наращивателем лохматых бровей? Если увидишь у него тушь, которая собирается на ресницах в паутину, значит, точно моё!       — Спокойней, — сказал Рэйн, осторожно откидываясь на спинку стула. — Возможно, он тем самым выражает подсознательное восхищение твоим стилем.       — Впрочем, эта история напомнила мне, как однажды наши родители решили познакомить меня с дочерью маминой подруги, — продолжил Лэнс, возвращая разговор в нужное русло. — Хелена была милой и благовоспитанной девицей. Аннушка тогда решила, что я должен предстать во всей красе, и использовала для этого свою косметику для кукол. Она сама её смешивала, добывая пигменты из крыльев фей, пыльцы ядовитых орхидей и слёз русалок.       В итоге, после её стараний моё лицо приобрело мерцающее сиренево‑зелёное сияние, по коже поползли переливающиеся узоры. Волосы позеленели, а нос обсыпало. Благовоспитанная дочь маминой подруги с криком, достойным баньши, бежала из нашего дома. Вслед за ней, бормоча что‑то о «проклятии рода», умчалась и сама мамина подруга. Мама тоже сделала шаг к окну, но отец, проявив нечеловеческую реакцию, схватил её за ногу. Анна же лишь удивлялась: «Зачем тебе дружить с девушкой, которая не может по достоинству оценить искусство? Она явно не понимает в эстетике». И знаете, она была права. Зачем мне общество того, кто не видит гениальности в моей сестре?       Лэнс погладил свой медальон, поднёс к губам и поцеловал его. Все переглянулись.       — Да, похоже тебя её гениальность жутко одухотворила… — фыркнул Домина, с трудом сдерживая смех. — Я бы тоже сбежал. Выглядел ты, наверное, как оживший гриб после кислотного дождя в запретном лесу.       — Это был арт-перфоманс, — парировал Лэнс с холодным достоинством. — Не каждому дано его понять.       — Меня бы тоже не поняли, — проворчал Дум. — Но я бы просто смыл. У меня маска, это проще. У тебя не получилось?       — Не сразу. Часть узоров впиталась. Неделю ходил с созвездиями из перламутровых прыщей.       Председатель Мадл кивнул в сторону двухметрового Дума.       — Дум? А чем бы вы хотели поделиться?       Раздался тяжёлый, как удар молота о землю, вздох, полный усталости.       — У меня много младших братьев… привет ещё раз, Домина… Но талант к алхимии и готовке, кроме меня, проявили только двое. И вот однажды третий сын нашего отца, Эпидем, с которым мы до того не то чтобы очень ладили, решил меня порадовать. Накануне важных соревнований он приготовил мне пудинг. Это было очень трогательно. Мило. Удивительно. Ведь пудинги для Эпидема — нечто сакральное. Личное. Он очень постарался: положил туда ваниль из семейной оранжереи, сливки с единорожьего молока — нет, Домина, я не спрашивал, сам он надоил или нет! — и первоклассный токсин «Шёпот Лилит». Не пожалел. Хотя, скорее всего, утащил склянку у отца.       — И? — нарушил молчание Рэйн, подняв бровь. — Ты попробовал?       — Понюхал, — ответил Дум просто. — Аромат был настолько совершенен, что от одного вдоха у меня подкосились ноги. Пудинг пришлось утилизировать через портал в бездну. Эпидем плакал. Обвинил меня в том, что я обесценил его труд. Что я всё не так понял. Что я плохой брат. Потом неделю ко мне не подходил. Пришлось отдать ему полученную на соревнованиях награду, чтобы он перестал дуться. Из-за этого разозлился уже другой брат, Фамин...       — Что-то мне подсказывает, что не пудинг был самым токсичным в этой истории, — задумчиво произнёс Лави.       Все согласно закивали. Лэнс Краун выпрямился и его глаза загорелись восторженным огнём, будто он услышал не трагичную, а вдохновляющую историю.       — Еда как акт заботы — это так трогательно, Дум, — начал он. — И всегда срабатывает, даже если эта забота направлена не на того, кого угощают.       Однажды один из наших дальних родственников, невероятно занудный тип, пренебрежительно отозвался о моих успехах во владении копьём Немезиды. Анна подслушала. Она не сказала ему ни слова. Но на следующий день, когда этот кузен пришёл на семейный обед, она угостила его зефирками, которые сделала сама.       Дум медленно склонил голову, всем своим видом демонстрируя внимание.       — Он съел?       — Он съел. Эффект проявился не сразу. Только вечером он начал жаловаться на странную слабость и пластичность. К утру бедняга обнаружил, что его кости утратили былую твёрдость. Они не сломались, но стали упругими, как самый лучший каучук. Он мог обвить свою ногу вокруг шеи, сплющить руку в блин, а его позвоночник изгибался в дугу без малейшего дискомфорта. Врачи разводили руками. Оказалось, Анна, используя рецепты из трактата по алхимической реконфигурации тканей, заменила минеральную основу его скелета на зачарованную магией гибкости. «Он же говорил, что тебе не хватает пластичности в движениях, братец, — пояснила она. — Теперь он сам стал пластичным. Это ирония. Или метафора. Я ещё не решила. Я же просто маленькая девочка».       Кузена восстанавливали где-то полгода, и гибкость всё равно осталась при нём. Теперь он выступает в цирке с номером «Человек-узелок». И знаете что? Он счастливее, чем когда‑либо был. Сестричка помогла ему найти своё призвание.       — Я бы назвал это утончённой местью, — сказал Лави, слегка побледнев. — Моему брату такое в голову не пришло бы. Он бы просто ударил.       — Простое решение, но весьма эффективное, — вздохнул председатель Мадл, делая очередные пометки. — И с пожизненными последствиями. Продолжаем. Блоулайв, вы выглядите готовым взорваться. Ваша очередь.       Домина Блоулайв не выдержал и с силой стукнул кулаком по столу, заставив всех вздрогнуть.       — Хорошо! Все вы тут со своей магией, с ядами, с зефирками! А я хоть и пятый сын в семье, зато мой единственный младшенький известен всему магическому миру как сильнейший немаг! И пакостит он не со зла, а потому что мозг — не мышца, и качает он её в самую последнюю очередь, предпочитая просто подкидывать в топку углеводов!       Сейчас вы ужаснётесь: брат взял мою волшебную палочку. Просто взял, не спросив разрешения. Я даже не успел ничего сказать — он уже вертел её в руках, разглядывал, пробовал взмахнуть. А потом я услышал ужасный хруст. Обернулся — а палочка уже сломана. Он даже не сразу понял, что натворил, стоял с этими обломками в руках и моргал, будто ничего особенного не случилось.       Но самое поразительное началось дальше. Вместо того чтобы извиниться или хотя бы признать, что совершил глупость, он вдруг заявил: «Ничего, я сейчас всё починю!» И куда‑то убежал. Вернулся с подорожником, а затем он просто положил этот листок в рот и начал жевать! Представляете? Жевал его с самым сосредоточенным видом. А потом этот пенёк со стрижкой выплюнул то, что он нажевал, такую зелёную кашицу, и принялся обмазывать ею обломки моей палочки! Равномерно так, старательно! Затем откуда-то достал бинт, которым заматывает костяшки, и начал палочку обматывать. Туго, аккуратно, виток за витком. Смотрю на это и не верю своим глазам. Кто ему вообще сказал, что это сработает? Это же не игрушка, не ветка, не сломанная линейка! Кто внушил, что волшебные предметы ремонтируются так же, как поцарапанный локоть? Это волшебная палочка — предмет тонкой магии, требующий особого обращения!!!       Розовые волосы Домины встали дыбом, глаза потемнели от ярости. Дум вздохнул, встал с места, сграбастал своего единокровного брата в объятия, похожие на медвежьи, и начал покачиваться, нашептывая что-то тихое и успокаивающее, а затем аккуратно усадил обмякшего Домину на стул.       — Эта трогательная история о вере в целебные силы природы напомнила мне о том, как однажды Анна столкнулась с поломкой, почти такой же серьёзной, — продолжил Лэнс, пока Домина приходил в себя, уткнувшись лицом в ладони. — Во многих уважаемых семьях есть переходящие от поколения к поколению зверо-слуги. Наша старушка Риса как раз из таких. Она служила нашей семье веками, присматривала за детьми, и особенно хорошо у неё получалось убаюкивать их мелодичным урчанием. Я её обожал. И Анна — тем более. Риса была её личной нянькой с рождения. А потом случился инцидент в лаборатории деда. Когда я сдавал вступительные эказамены, Анна очень тосковала, что меня принимают в Академию, а её ещё пока — нет, вот дед и взял её с собой, чтобы развеселить. Риса как всегда была с ней. Детали туманны, но каким-то образом Риса оказалась в центре заклинания разделения, когда его замкнуло. Её сущность распалась на несколько частей, и все они принялись метаться по лаборатории. Дедушку чуть удар не хватил, ведь Риса когда-то нянчила и его. И пока он искал, чем можно стереть заклинание с пола, Анна оторвала голову своей игрушечной кошечке, вытащила наполнитель и сделала игрушку новым вместилищем для Рисы. Правда Анне удалось собрать не все части сущности, кое-что потерялось… Наверное поэтому Риса не узнала деда, и когда тот попытался вывести Анну из лаборатории, тело и голова кошки его атаковали. Так что удар деда всё-таки хватил. Но он вышел из больницы уже через два месяца.       Рэйн покачал двухцветной головой.       — Детали туманны… Это, пожалуй, самая точная формулировка для всего, что связано с твоей сестрой, Краун. Впрочем, мой брат тоже иногда может напустить туману. Давайте расскажу.       У меня есть кролики.Ну, вы знаете… Я их очень люблю. Кормить, вычёсывать, выгуливать. Они прекрасные пушистые создания с мягкими лапками и ушами, длина которых идеально соответствует золотому сечению, и…       — Ближе к делу, Рэйн, — мягко, но настойчиво перебила Мальта. — Мы все тут ценим время.       Председатель Мадл бросил на неё внимательный взгляд, но промолчал. Он тоже ценил время.       — Однажды я зашёл в свою комнату, — продолжил Рэйн, игнорируя комментарий, — и сразу увидел странные отметины на столе. Присмотрелся: кроличьи следочки. Маленькие, аккуратные. И не только на столе — по всему полу, к кровати, к шкафу, даже на потолке и на подоконнике, что с точки зрения биомеханики кролика крайне маловероятно… А клетка стояла открытой и пустой. Я обшарил каждый угол, заглянул под кровать, в шкаф — никого. Паника, иррациональная, но интенсивная, начала подкрадываться, ведь кролики пугливы, могли метнуться и забиться куда угодно. Я уже представлял, как ищу их по всему Истону. И тут, в отчаянии, я ещё раз взглянул на клетку и заметил: воздух над ней слегка дрожит, демонстрируя рефракцию, не соответствующую окружающей температуре. Я призвал диагностический меч, провёл лезвием по плоскости над клеткой и разорвал магический покров. Оказалось, мой младший брат набросил на клетку ткань с заклятием «Призрачной пустоты». Все кролики были внутри. Все до одного, сидели там и мирно жевали сено. А следочки Финн вырезал из бумаги и разложил. У него просто не хватило магической мощности на полноценные иллюзорные следы. Но я так разволновался, что не заметил подлога.       Мальта снова вздохнула, на этот раз с умилением.       — Бедный мальчик. Он просто хотел, чтобы ты уделил внимание ему, а не только кроликам.       Рэйн хмуро, с лёгким недоумением посмотрел на неё.       — Зачем? В отличие от кроликов, он вполне самостоятелен, обладает речью и может вербализовать свои потребности.       Лэнс кивнул Рэйну       — Анечка однажды тоже провернула финт с… питомцами. У нашего дяди по отцу была коллекция… бррррр… жуков. Висели себе на булавках. Однажды дядя попросил меня занести в кабинет бумажки с названиями экземпляров из новой партии. Я решил, что ничего страшного, это займёт немного времени: зайти и выйти. Что могут сделать мёртвые жуки? И вот когда я зашёл в кабинет…       Лэнс сглотнул и продолжил.       — Я услышал тихое мерное жужжание. Сначала я подумал, что это влетела муха. Потом — что я сошёл с ума. Я поднял глаза и увидел, что все рамки двигаются. Каждый жук — на своём месте, на булавке, под стеклом. Но их панцири подрагивали, усики шевелились, лапки перебирали, исследуя пространство, и главное — доносилось то самое жужжание — будто сотни крошечных моторчиков завели одновременно. Это было похоже на кошмар. Я ненавижу жуков, а в тот день у меня появилась настоящая фобия. До сих пор, когда прохожу мимо кабинета, мне кажется, что оттуда доносится тихое жужжание, и я ускоряю шаг — Мальта, прошу, ни слова Доту! Но в глубине души я восхищён Анной — конечно же, это сделала она! Её мастерство и талант, её умение вдохнуть жизнь даже в самое отвратительное… поразительно.       В зале повисла долгая, полная уважительного ужаса пауза. Даже пятна на стенах, казалось, замерли, прислушиваясь. Председатель Мадл откашлялся, нарушая тишину.       — Кажется, мы услышали достаточно, думаю, мне даже не стоит и упоминать, что там недавно нахимичил мой братишка. Голосование за звание «Самого Милого и Самого Смертоносного Сиблинга» проходит единогласно. Краун, примите наши поздравления и… глубочайшие соболезнования. Ваша сестра безоговорочно побеждает.       Он достал из‑под стола предмет, завёрнутый в чёрный бархат.       Лэнс встал, его мантия мягко колыхнулась, когда он принял награду и поклонился всем членам Круга Старшей Крови.       — Благодарю вас. Я передам Анне. Она, несомненно, очень обрадуется.

***

      На рассвете, когда первые перламутровые лучи только начинали пронзать небо, Лэнс Краун проскользнул в комнату своей младшей сестры. Дверь, заговорённая на его магический отпечаток, приоткрылась без единого скрипа.       Мир Анны встретил его тёплым сладким сумраком, пахнущим ванильным зефиром, восковыми карандашами и чем-то цветочным. Анна спала в своей кроватке с высоким балдахином из розового тюля, усыпанного вышитыми серебряными звёздами — ну точь-в-точь как у сказочной принцессы! Её светлые волосы растрепались по шёлковой подушке с рюшами. К пухлой щёчке прижималась потрёпанная плюшевая кошечка с криво пришитой головой. Вокруг как верные вассалы толпились мягкие зайцы в камзолах, единорожки с блёстками на рогах, очень задумчивый дракончик в очках. С особым почётом на тумбочке была устроена пуховая мантикора, некогда переданная самой Мальтой Барретт. Ядовитый хвост-скорпион был аккуратно обвязан голубым бантиком.       Лэнс замер на пороге, и его сердце сжалось от приступа почти болезненной нежности. Лицо, обычно носящее маску высокомерного спокойствия, смягчилось. Губы сами собой растянулись в искренней улыбке. В этот момент он видел не будущий кошмар и гордость магического сообщества, не гения и чудовище в одном флаконе. Он видел просто свою Аннушку — родную, смешную, беззащитную во сне.       На цыпочках он подошёл к тумбочке. Бережно, чтобы не нарушить священный порядок и не напороться на жало, он отодвинул в сторону мантикору, освобождая место. Затем, с торжественностью, достойной возложения жертвы на алтарь древних богов, он поставил свой трофей — освобождённую от бархатной упаковки «Хрустальную Пакость».       Витая оправа из тёмного, почти чёрного металла была выкована в виде ряда ухмыляющихся рожиц — каждая со своим выражением: одна подмигивала, другая показывала язык, третья загадочно щурилась. В центре хоровода покоился крупный кристалл идеальной огранки. В глубине пульсировал свет — то ядовито-зелёный, как болотный огонёк, то иссиня-чёрный, как полночное небо над запретным лесом. Они на миг исказили очертания игрушек, подарив рогу единорога хищную остроту, а дракончику — настоящее пламя в стеклянных глазах. Пуховая мантикора во сне махнула хвостом, и Лэнс еле успел отдёрнуть руку.       Он знал: завтра Анна, покрутив приз в маленьких ручках, обязательно зачарует кристалл, и он начнёт отливать её любимым цветом незабудки. Она встроит его в свою коллекцию или, возможно, использует как сердцевину для нового невообразимого творения. Она сделает его своим — частью своего прекрасного, ужасного, бесконечно милого мира.       Лэнс наклонился, и осторожно, чтобы не потревожить сон малышки, поцеловал Анну в макушку, там, где волосы были особенно пушистыми и пахли детским шампунем, персиком и летом.       — Моя самая лучшая, — прошептал он. — Брат добыл тебе достойную награду. Ты это заслужила, как никто другой.       В ответ Анна во сне что-то пробормотала, обняла покрепче заурчавшую кошечку и уткнулась в неё носиком. Уголки её губ задрожали в счастливой улыбке. Лэнс поправил ей одеяло. Ещё раз, с бесконечным обожанием и гордостью посмотрел на это спящее воплощение невинности. И так же бесшумно, как и появился, растворился в предрассветном полумраке коридора.       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящей девочки. Лучи солнца, ставшие чуть ярче, упали на кристалл. «Хрустальная Пакость» будто вздохнула. Ядовито-зелёный блик на миг вспыхнул ярче, отразился в стеклянном глазу пуховой мантикоры, отскочил от очков дракончика, долетел до зеркала на туалетном столике.       Если бы кто‑то, обладающий нечеловечески острым слухом, прислушался в тот момент, он услышал бы, как из глубины кристалла, в такт дыханию Анны, доносится лёгкий, едва уловимый, полный самых чудесатых и непредсказуемых идей шепоток.