Неприкаянные

Только тихий шум машин за окном на дороге, отделяющий мой дом от озера. Дом на краю города, в котором я умру. У меня уже был план: надо купить оружие, чтобы выстрелить себе в грудь. Это будет тяжело сделать, пытаясь плавать в воде, но я постараюсь. В идеале бы прыгнуть с моста, прикрепив к ноге валун потяжелее, но в моем захолустье такого не водилось. Конечно же, предварительно нужно наглотаться таблеток, чтобы точно не смочь выплыть. Желательно, чтобы и боли поменьше. Чтобы ее вовсе не было — это шикарный максимум. А сверху вскрыть себе вены вдоль. Тогда точно навсегда. Точно не очнешься на больничной койке, облепленная системами. Если просто резать вены — откачают, вольют несколько литров растворов, и все. Только пометка у психиатра в личном деле, наверное. Если прыгать с высотки — можешь остаться овощем. Можно, конечно, убирать некоторые пункты из плана, потому что когда решаешься, уже не до лишней суматохи. Я никак не могу купить ружье. Ни денег, ни связей, у меня нет. Тем более с его покупкой я точно буду знать: это — конечная. Как говорится, если ружье уже показали, то оно должно выстрелить. Доставка для морга — платная. Пришлось съехать на окраину, чтобы если я внезапно решусь обколоться транквилизаторами или еще чем, то меня никто не найдет в моей ванной, полной моей мочи и говна. При смерти все сфинктеры расслабляются. Ничего красивого в суициде нет. Из романтичного только дух бунтарства — нежелание продолжать в столь жестоком мире. Хотя с одной стороны это и слабость, да? Когда нет больше сил бороться. Но и решиться на такой шаг сможет не каждая. Женщины реже это делают. У нас больше ответственности. Детини, родственницы, даже тот же супруг — которого женщина также кормит, обувает и чуть ли не подтирает попу, как и другим, кто физически еще или уже неспособен. Мужчины просто выбирают скидывать такие задачи на женщину, потому что это удобно. Мерзость. Без женщины те же детини просто умрут. Ну или их сдадут в детдом или куда похуже — например, в опеку к отцу. Матери одиночки есть в каждой второй или третьей семье. Скорее полная семья это редкость. Так вот, женщинам просто есть, о ком заботиться. Кто от них зависит. Женщинам приходится быть ответственнее, поэтому мужчины и чаще кончают жизнь самоубийством. Им просто все равно, что будет с зависящими от них детинями, родителями и женой. Так вот. Я писала предсмертную записку несколько раз, но только единожды — всерьез. Это помогает. Так становится легче на какое-то время. Хоть и пишешь ты ее через сопли, которые утираешь руками. Слезы уже просто игнорируешь. А слизь из носа уже как-то совсем некомильфо. Так вот, спасибо 21 веку, что мы первое поколение женщин, которое может перестать быть сиделкой и обслугой всем вокруг. Что меня не тянет обратно мысль, что я кому-то нужна, что кто-то пропустит школу, обед или работу из-за того, что я наконец-то побуду эгоистичной и закончу свои страдания. Иронично, как суицид является формой эгоизма и саморазрушения одновременно, эти два понятия так плотно переплетаются с друг другом, как неразрывное целое. Но пока что я держусь. Но терять мне нечего, так что я буду потворствовать гедонизму по полной. Представлю, что жизнь — это же открытое поле, и почему бы не попробовать вообще все? Если мне больше не страшно умереть, мне не нравится жить. А пока я выбираю не убивать себя, я составлю список из всего, что хотела бы сделать до конца жизни, и буду его исполнять. Спойлер: оказалось, что на это нужно много денег, которых у меня нет. Даже просто на еду. После увольнения с предыдущей работы месяц спустя я травмировала ногу, на восстановление ушло полгода. Просто порвать связку на ноге, неправильно наступив на нее на пробежке? Легко. Провести в ортезе (это пластиковый гипс, он снимается и удобнее) и с костылями в 4 х стенах на последние деньги, перебиваясь подработками на удаленке — и вуаля, я живу впроголодь, и никак не могу найти работу, потому что все еще еле хожу. Ну и вишенка на тортике — что делать теперь, если я даже не могу убить себя по-человечески, испытав напоследок все, что могла бы в этой жизни? Непорядок. Хотя знаете что можно сделать, будучи без денег, но в старой квартире, которую давным-давно купила тетя, чтобы подстраховаться, пока она живет в столице всю жизнь и даже не интересуется этим жильем? Можно выйти курить на балкон от горя, тяжело вздыхая. Вид хорош. Полукруг солнца порезан гладью горизонта и оранжевой лесенкой отражается в воде. На фоне — куча заводских труб, которые делают небо чуть бледнее, окрашивая его в грязно-голубой. С алым солнцем это почти тот оттенок фиолетового, который я люблю. Никотин ничуть не улучшает ситуацию. Здесь пыльно: я сижу на деревянном стуле, поскрипывающем от ветхости. В углах и на побеленных стенах — паутина. Деревянные окна пропускают ветер, и маленькая форточка сверху резко хлопает, выбивая задвижку, и неожиданно холодный ветер так врезается в кожу, что я щурюсь от боли. Форточка не закрывается, потому что была закрыта на самодельную установку: дырка в дереве, где должно быть, стоял колышек. Судя по недавнему звуку его падения — металлический и небольшой. Еще не так темно, и я шарюсь близ старого лакированного шкафа, который стоит у стены балкона к озеру. Лицом ко мне обращены его дверцы, по бокам тоже обжитые паутиной, с которой я мало хочу соприкасаться. Какой-то серый стол стоит сбоку, близко к окну в комнату с балкона. Под ним ничего нет — кроме мусора. Я включаю фонарик, и блистает незаметная ранее ручка у шкафа — внизу, рядом с самым полом. Должно быть, выдвижная. Я моргаю, как от нового открытия — потому что не заметила ее ни при заезде в квартиру, ни когда убиралась здесь в последний раз. Я понятия не имею, что может скрываться в этой полке. Паучье гнездо? Куча затхлой пыли? Как только я разворачиваюсь, чтобы взять из ванной перчатки и пакеты для мусора, чтобы исследовать этот ящик, я чувствую что-то под резиновой подошвой тапка. Блистает маленький цилиндр. Надо же, я совсем забыла о форточке. Кое-как, вытягиваясь на цыпочках, присобачить ее не получается, и приходится рассчитывать на старый стул, и у меня получается все же плотно ее закрыть. Ну, не идеально, но хотя бы так, как было. Да и балкон заодно проветрился от курева. Устав с этой форточкой и замерзнув (все-таки осень на дворе), я, прихрамывая, добираюсь до постели. Все-таки напрягать голеностоп мне еще рано. Хотя уже так много времени прошло… В общем, я снова вспоминаю про выдвижную полку только через пару часов, когда солнце давно село, и небо окрасилось темно-синим. Из-за того, что окна выходят на озеро и я живу на высоком этаже, я закрываю шторы на ночь. Потому что в них — сплошная тьма. Фонари не освещают озеро, ведь зачем? Если подойти вплотную к окну, я конечно, увижу огни завода и дороги сбоку озера, немного фонарей во дворе и чуть дальше к кромке воды, где успели понастроить пляжных зон. Они убогие, но для маленького города —вполне сойдет, и летом часто полны народа в жару. Ну вот, я с фонариком снова на балконе. Когда я вхожу на балкон, Трещит и скрипит двойная дверь в полной тишине, потому что на балконе не слышно соседей. Через тонкие же стены в комнатах создается ощущение, что они ходят за стеной по твоей квартире. Ручка снова тут, словно никогда не пряталась от меня. Обычная и выпуклая, серебристого цвета, острые круглые края не выглядят приветливо наощупь, но я тяну за них. Ящик не поддается. Кряхтит, но слишком тяжелый, или заел. Я откладываю фонарик в сторону, тяну повторно, и матерюсь — по руке и пальцам вниз стекают капли крови от глубоко порезанного пальца. Дурацкая ручка. Круглая, с утончением к основанию. Так и затянула кусок моей кожи с мясом, оставив округлую рану, которая теперь щипит. Я зажимаю руку в кулак, хмурясь. Теперь это вызов — открыть этот ящик. Самое противное, что кровь от таких порезов не остановится еще долго — тем более я буду использовать руки постоянно. Глубоко задело, и я сжимаю зубы от злости. Дурацкий ящик. Я сажусь на корточки, и тяну снова. Не поддается, но чувствую, что он сдвигается ко мне, словно что-то мешает ему изнутри; как будто какая-то вещь упирается в стенку ящика и не дает ему раскрыться. Наверное, он полон барахла. Я вздыхаю, иду обматывать руку бинтом, который тут же пропитывается кровью, как только я начинаю тянуть снова. Я натягиваю маску на лицо на случай, если там пыль. Но быстро снимаю — в ней тужиться физически тяжело. Я уже стою на коленях, и обмотав руки тряпками, тяну за ручку снова — и она поддается на сантиметр, открывая зазор, в котором видна причина — что-то и вправду застряло между ящиком и шкафом над ним. Длинное, непонятного цвета, в пыли. Я вставляю пальцы в зазоры — бинт пропитан кровью, я чувствую это бесячее жжение на сгибе фаланги от пореза. Медленные потягивания на силу не срабатывают — тогда я тяну резко, теряя равновесие, хлопает звук раскрытия ящика, и чего-то еще — и тянуть больше не надо, преграда сама выскочила из ящика, раскрывшись на полу. Это книга. Крупная, но не как советская энциклопедия. Больше похоже на книгу рецептов. Когда я протягиваю к ней руки, чтобы приглядеться к тексту — с пальцев капает кровь, и я матерюсь, что замарала ее, пытаясь промокнуть ее сухой частью бинта — с оборотной стороны ладони, хотя бы так. Я моргаю, потому что текст под моей ладонью плывет, как змеи. Словно клубок змей. Я моргаю еще раз от мысли, что в этом клубке все спариваются, либо отчаянно этого хотят, потому что самка здесь одна и не более. Да, глаза совсем устали почему-то. Наверное, от постоянного просиживания за экраном, чтобы не думать. Если убрать телефон или монитор, я бы также сутками могла лежать, смотря в стену и не смотря никуда, не мигая, пока не осознаю, что не могу даже и пальца согнуть по своей воле. Ненавижу так жить! Не хочу так жить… Я так устала. Что угодно, чтобы перестать так страдать. Я мучаю себя тем, что ничего не хочу и не в силах изменить, и цикл замыкается. Это утомляет до выученной беспомощности и рано или поздно сломает меня окончательно. Я хочу жить иначе. Телефон вибрирует от уведомления. Напоминание о том, что доступна энергия в ладс. Я горько ухмыляюсь себе. Эх, вот бы Калеб сейчас приготовил мне ужин, убрался и помыл меня. Сил на готовку и уборку совсем нет, и я уже перестала думать о собственной гигиене, потому что забыла, когда вообще мылась. Ела я вроде бы, на днях. По крайней мере, желудок не так уж и болит. Эх, эти инфантильные мечты, что безупречный и заботливый любимец выйдет из экрана и заберет на себя обязанности по уходу за мной. Потому что я себя обслуживаю все реже. Забота от любимого и безусловное принятие — это так приятно… Наверное. Я даже себя периодически ненавижу и терзаю за жалкое существование. Порой мне кажется, что я просо ленюсь что-то изменить в своей жизни. Просто встать, найти силы, чувствовать радость… Последний год я чувствую радость только от своей гиперфиксации на идеальном парне из отоме игры. Ну и что, помечтать нельзя? Да, я этого хочу. Очень хочу. Сейчас это вообще бы решило все мои проблемы и закрыло потребности. Я хмурюсь до морщинки меж бровей, и замечаю, что до сих пор сижу на пятой точке, уставившись в старую книгу, текст которой теперь разборчив. Я еще раз несколько моргаю, потому что астигматизм с его расплывчатостью и размыванием всего вокруг в моем поле зрения раздражает, но привычен. Я беру заляпанную моей кровью книгу, пролистывая ее. Вроде бы какая-то фэнтези с кучей иллюстраций — какие-то значки, корявые рисунки мифических существ или чего-то подобного. Похоже на сборку заметок, но сделанных от руки и со старанием. Все это и впрямь напоминает бабушкину книгу рецептов с ее засаленными странницами, кучей вставок из другой бумаги, вклеек и исправлений. И пустых страниц. Обложка однотонная, и никаких подписей ни в начале, ни в конце. Оглавления тоже нет. Но выглядит сам корешок добротно, твердый переплет. Но все равно — ради этого я порезала ладонь? В выдвижном ящике шкафа на балконе находится мини версия лопатки, засохшие кисточки, рабочие перчатки, грунт и семена в ветхих бумажных пакетиках. Я не дружу с садоводством. Стоит ли выкинуть весь этот хлам? Я люблю, когда вещь пригождается, так что я лучше поспрашиваю знакомых, кому это может пригодится. Мда, оттягиваю время перед своим концом. Как жалко. Когда я вообще собираюсь наконец решиться и убить себя? Что за цирк со внезапной уборкой? На балконе нет света, так что вымываю я старый ящик под свет фонарика. На следующий день я складываю все, что было в том ящике, обратно, ведь он уже высох после уборки. Пылесошу всю паутину, вытираю отовсюду слои пыли. В этот раз я в маске и кепке, чтобы мне в глаза больше не падало ничего из паутины. Да, хорошо, что на мне были очки и ничего не попало в глаза, но урок усвоен. Прежде чем отправить книгу обратно, я держу ее в руках. Она тяжело оседает в пальцах, я на время погружаюсь и чувствую структуру обложки — кажется, что она тоже из кожи. Моргнув, я оглядываюсь— потому что ничего не слышала, словно в коконе, потеряв связь с реальностью. Вокруг только пустой балкон. Чище, чем раньше. Я представляю, как пинаю ногой выдвижной ящик, закрывая его, чтобы запереть в нем книгу, и мне становится неприятно от себя. Я просто убираю ее на место, медленно толкая ящик в шкаф, кивнув себе. Я даже иду в душ, потому что после уборки всегда чувствую себя грязной. Это так здорово! Мало того, что я помылась (впервые за долгое время!) так я еще и убралась! Мне хватило сил! Я захотела это сделать! Едкий голос самобичевания внутри смердит, что обычные людини делают это постоянно и в этом нет того, чем можно гордиться. Я с усилием посылаю его на три неприятных буквы, потому что мне не поможет ненависть к себе и оскорбления. Поддержка, забота, маленькие шаги. Все будет хорошо, и в теплом паре маленькой ванны, я и правда верю в это. Этой ночью я засыпаю легко, почти тут же рухнув в постель. Из душа я вышла я словно выжатый лимон, с легкостью в теле, списав это на пропуск пищи и неожиданную активность в виде уборки и тягания ящика. Спина ноет, и я проваливаюсь в сон. Я мягко падаю по клубам облаков, они отдают карамельным цветом, словно равномерно и без капель подпеченнная сахарная вата, и где-то там есть солнце, которое излучает теплый, розовый фон. Я знаю, что это сон, но облака такие мягкие под кончиками пальцев, такие успокаивающе теплые. И несмотря на то, что я неумолимо падаю, мне не страшно. Я просто знаю, что это закончится, что этот защищенный от невзгод пузырь ограничен, и за его пределами ждет лишь вечный холод и темнота. и это ощущение холодит позвоночник, пока я не падаю в постель, так плавно, словно и не летела вниз. и просыпаюсь, вижу свою комнату. мутно и замедленно, но у меня обычно зашторены окна, так что я просто пытаюсь очнуться. и чувствую запах вкусной пищи и смутные звуки готовки. «о, наверное, Калеб,» думаю я, и хмурюсь себе же. что он забыл на моей кухне? он же двухмерный. и мне одновременно стыдно за плачевное состояние моей убогой кухни. дпс коробка под раковину с дверью, которая не закрывается, засаленные, не подходящие друг другу тумбочки, у которых отсутствуют ручки и куски пластикового покрытия под дерево. После я почувствовала поцелуй сухих губ на моем лбу, и это тут же расслабило мышцы моего лица, но заставив зажмуриться. «Доброе утро. Хорошо спалось, я вижу?» Зазвучал его голос, и открыв глаза, я увидела его лицо так близко, что все мое тело наполнилось теплом. «Калеб?» Не веря в чудо сказала я. Точно сон. Сон во сне. Такие ласковые фиолетовые глаза. Хотя в полутьме комнаты и смуте сна тяжело было запечатлить всю его красоту, но внутри меня все сжалось, и я захотела протянуть к нему руку и дотронуться, и не смогла. Резким усилием я хотела отдернуть руку вверх от постели, и тут я проснулась, как всегда от сонного паралича при усилии. Хм, обычно надо пожелать проснуться. Сердце тревожно билось в груди и я жалела, что проснулась. Калеб. Вот бы каждый раз видеть его, хотя бы во сне. Как жаль, что он ненастоящий. Реальные парни — опасность и обуза, сразу разбивают миф о романтической любви своим потребительским отношениям и мизогинией.