Безусловно, что путь тернист

Тьма после прыжка была не чёрной. Она была густой, как невская вода в ноябре, и несла в себе холод, пронизывающий до самых глубин того, что когда-то было душой. Александр не чувствовал ни падения, ни удара. Только бесконечное погружение в беззвучный, безвоздушный мир. Его последней мыслью было ожидание небытия, полного и окончательного, как забвение. Но вместо небытия пришёл свет. Не ослепительный, а тёплый, рассеянный, будто через толщу старого льда или мутноватого янтаря. Холод отступил, сменившись нейтральным, спокойным теплом. Александр открыл глаза. Он стоял. Вернее, его сущность пребывала в вертикальном положении, но под ногами не было ни камня, ни воды. Был лишь золотистый, неясный простор, напоминающий утро на взморье в день, когда ветра нет вовсе. И перед ним стоял Он. Не бронзовый всадник на вздыбленном коне. Не суровый лик с портретов. Не призрак в камзоле и ботфортах. Это была сама Воля, облечённая в узнаваемую, но невыразимо более мощную форму. Широкие плечи, высокий рост, знакомые горящие глаза под тяжёлыми веками. Лицо, иссечённое не морщинами, а трещинами-прожилками колоссального напряжения, как на граните после взрыва. На нём был простой рабочий кафтан, запачканный смолой и глиной, а в мощных, жилистых руках он держал не скипетр, а плотницкий топор. Пётр Алексеевич Романов. Его создатель. Его отец. Александр замер. Века страха, тоски, желания одобрения и ужаса быть недостойным сжались в нём в один бесконечно малый и бесконечно тяжёлый ком. Он почувствовал себя не Воплощением города, не Александром Петровичем, а снова тем малым, хрупким, только что рождённым духом, которого когда-то, в самом начале, оторвали от этого человека, не дав даже толком проститься. Его гордая осанка сломалась. Он опустил голову, не в силах выдержать этот взгляд. И тогда случилось то, чего он не ждал ни в одном из своих мечтаний или кошмаров. Топор мягко стукнул о невидимую поверхность. Шагнули тяжёлые сапоги. И его обняли. Крепко, по-мужски, по-рабочему, но с такой невероятной, всесокрушающей нежностью, от которой дрогнула сама ткань этого странного места. Рука, способная согнуть подкову, легла на его затылок, прижимая к груди, пахнущей ветром, дымом и солёной водой. — Сашка… — прозвучал голос. Он был низким, хрипловатым, как скрип корабельных мачт, и в нём не было ни казённого пафоса, ни гнева. Только бесконечная, усталая глубина. — Мой мальчик. Мой парадиз. И всё — вся ледяная скорлупа стоицизма, вся ярость, вся накопленная за три века боль — рассыпалась внутри Александра в прах. Он не зарыдал. Он просто обмяк в этих объятиях, позволив себе наконец быть слабым, быть сломанным, быть тем, кем он всегда был в глубине души — сыном, который очень старался и очень устал. — Я… я не смог… — выдохнул он, уткнувшись лицом в грубый кафтан. — В конце… я сломался. Всё, что ты построил… я… я отпустил. Рука на его затылке не отпустила, а лишь сильнее прижала. — Дурак, — сказал Пётр беззлобно, почти с улыбкой в голосе. — Я болота свежевал, а не райские кущи строил. Я камень в топь вбивал, а не на облака. Парадиз — не в колоннадах. Он — в духе. В стойкости. А ты… — Он отстранил Александра, чтобы посмотреть ему в лицо. Его пальцы, грубые и шершавые, коснулись щеки, стирая несуществующие здесь следы слёз, а потом — худой, измождённой шеи, где ещё виднелись следы от иглы. — Ты выстоял. Меня — сломали. Сломили волю, переписали дело. А ты — живьём, понимаешь? Живьём через всё прошёл. Через наводнения, через мор, через предательства, через восстания, через три революции, через ту войну… — Голос Петра дрогнул, и в его глазах, видевших создание флота и полтавский триумф, мелькнула тень той, чудовищной, немыслимой для него боли — блокады. — Через ту тьму. И не согнулся. Город стоял. Значит, и ты стоял. — Но я возненавидел его в конце, — прошептал Александр, и это было самым страшным признанием. — Возненавидел твой замысел. Возненавидел камни. Захотел, чтобы всё исчезло. — Потому что накопилось, — просто констатировал Пётр. Он взял его руку, пальцами коснувшись тонкого, страшного шрама на запястье — метафоры всех тех ран, что наносила история. — Я тоже ломался. Рубил сгоряча. Плакал в подушку от бессилия. Ты — не мраморный истукан. Ты — живой. Живое — устаёт. Живое — болит. Имеет право. Он снова притянул Александра к себе, и теперь это было объятие абсолютного приятия. — Не подвёл, Саша. Ни капли. Ты — моя самая сложная, самая прекрасная и самая стойкая работа. Ты выдержал испытание, для которого я был, возможно, слишком слаб — испытание временем и людским безумием. Ты выстоял. А устать и захотеть покоя… так это же и есть та самая, последняя человечность. Тот самый дух. Вокруг них золотистый свет стал теплеть и наполняться смутными, но добрыми образами: силуэтами корабельных рангоутов, очертаниями первых, ещё неуверенных линий на чертежах, вспышками первых фейерверков над дикой Невой. Это был не готовый Петербург. Это была его идея. Его мечта. И она была жива. — Прости, что не защитил тогда, — тихо сказал Пётр, и в его голосе впервые прозвучала старческая, неизгладимая грусть. — Что не смог уберечь от… них. От всего, что будет после. Александр молча покачал головой. Прощать было нечего. Была только эта встреча, эти слова, это прощение, которое он получил от самого строгого и самого важного своего судьи. — Что теперь? — спросил он, не отпуская отца. — Теперь — отдых, — ответил Пётр. — Ты заслужил. А там… посмотрим. Мир не кончается ни здесь, ни там. И, обняв сына за плечи, Пётр Первый повёл его вглубь золотого света — не в райские кущи, а в тихую, заслуженную гавань, где наконец-то стихает ветер, и где можно, наконец, перестать быть крепостью, а быть просто собой. Просто Сашей. Который не подвёл.