Дитя Кашалота

Остров Скирос - маленький кусочек суши в безграничном Эгейском море, крохотная и забытая Богами часть Эллады, на которой, по легендам, Ликомед укрывал Ахиллеса от Одиссея, переодев того в платье. Наполеоне полностью доверял легендам: был и Ахиллес, и Одиссей с прекрасной Пенелопой, и уж тем более легендарная война с Троей была, это уж каждому образованному греку известно! Вот и сейчас, сидя на уроке учителя Геронтия, ему не хочется думать об отце геометрии Фалесе - его мысли заняты лишь творениями Гомера. Избранные строчки Илиады уже давно выучены на зубок, а в голове проносится эпизод за эпизодом: Хрис молит Аполлона о возвращении дочери, Агамемнон ссорится с быстроногим Пелидом, мёртвый Патрокл на руках у Ахилла... Да, были же когда-то герои, способные тягаться с самими божествами! И настоящая любовь была, чего стоит одна скорбь царевича Фтии по Менетиду... Урок длится целую вечность. Солнце уже давно стоит в зените, а обеденного перерыва всё ещё даже не намечалось. — Старик совсем разболтался, — пробурчал под нос смуглый мальчишка справа от Наполеоне. Тот полностью разделил мысль с товарищем по несчастью. К их счастью, старец заметил негодование класса и объявил перерыв. Наполеоне мысленно вознес молитвы Хроносу - без божественного вмешательства тут точно никак не могло обойтись. За обедом учитель Геронтий известил благую весть: — Корабль с юными умами из Трои причалил к берегам нашего скромного острова. Эти юноши будут учиться наравне с вами, как и часть ваших товарищей, удостоившихся чести попасть на обмен в Илион. Будьте мужами - не посрамите честь Скироса, окажите гостям достойный приём! Наполеоне лениво вздохнул, пожевывая свою лепёшку. Ему была неприятна сама мысль о Троянцах - потомках Гектора и Париса, убийцах Ахилла и Менетида, трусливых крысах, так легко поверивших в обман Одиссея с его известным конём. И эти-то потомочки решили научиться чему-то у греков? Здесь явно скрывался какой-то подвох, но какой именно он понять не мог - Феб-Аполлон заставлял солнце жарить всё живое с неведомой силой, белоснежный хитон прилип к мокрому от пота телу, песок под ногами забился между пальцев, и всё это безумно отвлекало от размышлений. Как же выглядят эти троянцы? Троянцы практически ничем внешне не отличались от них самих - такие же нескладные, темноволосые и низкорослые, разве что не такие загорелые. Они прибыли почти бесшумно, никто и не узнал бы о их визите, если бы учитель не привлек всеобщее внимание. Геронтий рассказывал о расселении дорийцев, так что не было ничего удивительного в том, что они были так похожи на жителей Скироса. Все, за исключением одного. Единственный светловолосый юноша выделялся среди черноволосых однокашников. Наполеоне сразу же заинтересовался им - шумный, громкий и высокий, не чета его тихим и скромным попутчикам. — Жан, вроде как? Мальчуган обернулся, заслышав свое имя. Незнакомец, окликнувший его, оказался обладателем каштановых волос и щекочущего уши акцента, присущего большинству южан. — Да. Светловолосый Жан изучал его своими серыми глазами. Наполеоне чувствовал себя неведомым зверьком в зверинце, настолько экзотическим, что на его необычность сбежалась посмотреть вся Эллада, хотя всё должно быть иначе! Это Жан выбивался из всех подростков внешностью, это он прибыл из загадочной Трои, это его полагалось разглядывать с всевозможным усердием! Вдоволь насмотревшись, троянец протянул руку для пожатия. — Мы с другом собирались пойти искупаться. Ты с нами? Учебный день ещё не был закончен. Если старый учитель заметит их отсутствие, то в худшем случае побьет палками. Но хитон все еще предательски лип к телу и кожа изнывала по спасительной прохладе водоема, поэтому Наполеоне кротко кивнул и с усердием принялся пожимать чужую руку. Жан и его черноволосый попутчик отлично знали местность - Наполеоне поражался их памяти: неужели они запомнили расположение реки по пути от порта в школу? Или действительно что-то замышляли и находились на острове уже не в первый раз? В его распоряжении был ещё целый месяц, чтобы хорошенько подумать.

***

Жан и Фредерик оказались неплохими ребятами. Если раньше Наполеоне даже боялся подумать о прогуле, то теперь убегал с уроков при любом удобном случае. На протяжении недели они сбегали к реке, где дурачились в воде и болтали о самых разных вещах. Оказалось, что Жан обладал недурным почерком, из-за которого ему пророчили карьеру писаря, а его темноволосый друг умело управлялся с лирой. В основном говорили троянцы, а Наполеоне внимательно слушал, с жадностью поглощая каждое слово. — В общем-то, я не очень хочу быть писарем, понимаешь? Вечно торчать в библиотеке в окружении книг - работа не по мне. Я бы хотел прославиться, как Геракл. Ну или хотя бы как Одиссей. Фредерик вспрыснул от смеха. — Хотя бы как Одиссей? Ты не понимаешь, о чем говоришь. Он был героем, а ты всего лишь самоуверенный человечек, вот и все. Мы даже не знаем, был ли он на самом деле! — Был! Точно был! И Сцилла с Харибдой, и Полифем! А если не веришь, то тебе это докажет мой кулак. Наполеоне рассмеялся. Музыкант, отрицающий существование Одиссея и каллиграф, ненавидящий библиотеки. Они явно стоили друг друга. Он ещё никогда не был так счастлив, ведь впервые за долгое время у него появились настоящие друзья. Друзья, с которыми можно было лежать на траве и угадывать, на что похожи облака. Друзья, с которыми не страшно прогулять уроки старого маразматика, который давно оглох и ослеп, но почему-то продолжал обучать. Друзья, с которыми ему все было под силу. Он лежал на мелководье, сбитый с ног Фредериком, и улыбался во все зубы. Заходился смехом, хохотал, наглатывался воды и был несказанно рад.

***

— Ты какой-то хмурый в последние дни. В чем дело? Наполеоне сам не знал, в чем дело. Какое-то время он не отделял троянцев друг от друга, и те сплелись для него в единый комок, но сейчас он остро осозновал различие между Жаном и Фредериком. Рыжеволосый был бесшабашным, вечно лез напролом, и вообще мог быть легко описан одним единственным словом "буря", но оставался по-детски искренним и открытым, в то время как его соплеменник являл собой того ещё зануду и самовлюбленного скептика, которого ещё нужно постараться разгадать подобно иноязычному шифру. Почему Жан не видел, что Наполеоне гораздо лучше его дружка с идиотским именем? То, как они смотрели друг на друга, как троянец отводил взгляд при случаных касаниях Наполеоне в воде, как поддавался ему в метании копья и дисков, неужели по мнению Жана он слеп? Он все заметил! Раз люб ему, то почему не признается и не перестанет общаться с этим Фредериком? Так много вопросов вертелись на языке, столько всего не было высказано. Жгучая смесь ревности и злости висела в воздухе раскаленными парами извергающегося вулкана, не давала вдохнуть. Через две недели он уедет, ещё немного и отчалит обратно в свою Трою... Ещё немного и я сойду с ума. — Я в порядке, не обращай внимания. Разве мог Жан не обращать внимания? Островитянин так радостно встретил его, и вдруг что-то пошло не так. Наполеоне вызывал в нем большой интерес: было занимательно наблюдать за его реакцией на его действия и слова, ведь до этого никто на них не реагировал так остро. Его предвзятость к Фредерику была видна невооружённым взглядом, и Жан не понимал, откуда она могла взяться, но предпочитал ничего с ней не делать: лишь наблюдал, подобно горной львице, выслеживающей свою добычу. Островитянин действительно волновал его. Пробуждал те чувства, которые не удалось пробудить ни одной троянской девице, пьянил похлеще неразбавленного вина, что пили варвары. Но через 2 недели он уедет отсюда. Афиняне, кажется, не одобряют каких-либо иных союзов, кроме как между мужчиной и женщиной - так зачем ломать ему жизнь? Он прекрасно проживет и без меня.

***

День до отплытия. Наполеоне, лежа на инкрустированной слоновой костью кровати, осмыслял все произошедшее с ним за прошедший месяц. Появление в его жизни странного троянца, так сильно будоражущего сознание, чьи касания заставляли тело отзываться так, как никогда до этого. Совместный отдых на реке, с каждым разом принимавший более интимный и им одним с Жаном понятный смысл. Они действительно целовались, или это был слишком реалистичный сон? Вроде как целовались - неумело, переплетя потные от напряжения пальцы, ударившись в процессе деснами, но целовались. Если он планировал прославиться, то ему действительно нужен был спутник - у всех героев были спутники: Патрокл у Ахиллеса, Гелиас у Геракла, Перифой у Тесея. Но как быть, когда единственная любовь твоей непродолжительной жизни уплывает на другой конец Эгейского моря уже завтра? Почему боги так жестоки к нему? Два дня и он больше никогда не увидит Жана. Его Жана. Лучше ему было не рождаться, но ведь не все потеряно, правда? Есть гора Олимп, в конце концов можно сброситься с отвесных скал Хоры. Ноги сами несут его к подножию, пена бурлит где-то внизу, кажется - прыгни, и все, твои страдания окончены, но он не может. Сидит, давится слезами, но ничего сделать не может. Так и приходится вернуться в кровать, а потом с ужасом осознать, что он проспал: Жан уехал, а он даже не попрощался. Теперь его жизнь не имеет смысла вдвойне, если только он не решит догнать бирему вплавь. Если бы море не кишило акулами, то он бы именно так и поступил, но увы, страх взял вверх. Серый плавник кружит вдали. Наполеоне отождествляет самого себя с этой акулой: зубастый, потому что за неделю до отъезда окончательно разругался с Фредериком; серый, потому что ничем кроме своей дурости не выделяется; одинокий, потому что так и не осмелился сказать Жану самые главные слова.