Короче, он выжил

Мильян стоял неподалёку от класса, зарывшись в воротник пальто холодным носом. В воздухе через микрофон раздавался голос директриссы. Прижатые друг к другу облака медленно двигались по небосклону. На крыльцо вышли пятиклассники, прилично разодетые родителями для выступления. Монотонным, с редкими попытками вдохнуть жизнь в очевидную банальщину голосом, они высказали заученные стихи для десяти- и одиннадцатиклассников. Замызганный фасад (трёхэтажного здания, чьи четыре стороны возвышались (тюремными) стенами) прибавлял всё больше серости, скуки и отвращения, а толпа новых одноклассников, активно гундящих между собой и посмеивающихся, казалась странной, пугающей и отталкивающей... Облака выжимали бледный свет в класс. Сидящие в рядок молодые люди устало писали задачи или сидели в телефонах. Учительница пыталась разогнать унылость десятиклассников, но всё безуспешно. Поэтому, Мильян следил за настенными часами, ни о чём не думая и ничего не делая. И, наконец, прозвучал звонок, словно говорящий:„Всё, ребят, отбой“. Школьники тут же вскочили со своих мест и повыбегали. Мильян, без всякого дела до их спешности, медленно собрал вещи и вышел из опустевшего кабинета. Ноги сами понесли его в привычное место. Под лестницей было темно и холодно, но зато безлюдно. Он снял рюкзак, присел и устремил взгляд в никуда. Мысли в голове появились сами по себе. И были они о том, что нужно сегодня сделать: сходить в магазин, убраться в комнате, помыть голову и тому подобное. В один момент, прервав составление планов, Мильян с грустью вздохнул — просто, от какого-то внутреннего ощущения. Через несколько часов он уже во всю хлопотал дома. Разобрав пакет с логотипом ближайшего супермаркета, Мильян пошёл в комнату. Вскоре, книжки, пеналы и коробки с карандашами, всякие красивые и душевные безделушки и копилки — всё, что ранее лежало на полках, теперь валялось на полу, ожидая, когда он вытрет пыль и разложит их по законным местам. Замучив бедную тряпку вечными переворачиваниями, складываниями и раскладываниями, он, наконец, решил пойти и сполоснуть ту от налипших серых комьев. Приподняв штору, висящую вместо двери в комнату, Мильян застыл. В коридоре стояла женщина с серыми, кудрявыми и растрёпанными волосами. На сальном, припухшем от алкоголя лице виднелись мешки под глазами. Сердце сжалось. Он отвёл глаза, смотря на стену рядом с ней. —Привет, мам... Она вымученно улыбнулась и, кивнув, прохрипела: —Привет, милый. В школе всё хорошо? Дыхание сбилось. —Да, нормально, но... —Знаю. Ты уж иногда сдавай домашки, чтобы меня не вызывали каждую неделю и в эту школу, ладно? Мильян промолчал. Она встрепенулась. —Тебе нужно в ванную? —Да... Мама кивнула и скрылась за углом. Мильян помчался в ванну, помыл тряпку и убежал в комнату, с шумом задёрнув штору. Он навис и упёрся руками о стол. Ногти со скрежетом прошлись по лакированному покрытию. Всё в груди сжималось от разрывающей необъяснимой боли. Наскоро дотерев полки, Мильян всё побросал кое-как и метнулся к окну. Пейзаж за ним никогда не менялся, разве что только цветом. Деревья кучковались под окнами, словно зелёно-желтый таджикский ковёр. Рядом со стоящим неподалёку многоэтажным домом выглядывала крыша магазина, а после неё шёл лес. Широкий, бесконечный, невозмутимый. Он оттолкнулся от подоконника, оделся на улицу, взяв с собой только телефон и ключи. В коридоре была мама, идущая в гостиную. Она удивлённо взглянула на него. —Милый, ты гулять? Мильян громко угукнул, выпорхнул из квартиры, уловив напоследок указ не задерживаться, и захлопнул дверь. Асфальтную дорожку усыпали первые опавшие листья. Прохладный воздух морозил кончик носа. С каждым шагом встречалось всё меньше людей. Там, где он в итоге оказался, ходили только бабушки, собирая грибы и ягоды, да собачники. Птицы звонко захлёбывались пением. Синицы и дрозды-рябинники прыгали по веткам, выискивая ягодки — поклевать. В какой-то момент деревьев стало реже и меньше, а за рядом стволов виднелось что-то яркое и просторное. И тогда он вышел из-под покрова густых крон и встал среди травы, выше его самого наполовину. Посмотрев наверх, Мильян зажмурился. За то время, пока он бродил по почти голой земле в поисках интересного, небо прояснилось и теперь ослепляло своей синевой. Мильян подпрыгнул и краем глаза увидел, что стоял на широком поле нежного зеленого цвета и переливающимся светом от падающих на него лучей. Раздвинув по разные стороны траву, Мильяну удалось разглядеть выглядывающие верхушки худых берёзок и столбы электропередачи, через которые тянулись длинные провода. Под гнётом заросшего поля, он показался самому себе маленькой песчинкой на морском побережье... Его одолела какая-то непередаваемая словами эйфория. Сердце сжалось от радости, веселья и в то же время тоски. Мильян упал на землю и, обняв стебельки рядом растущего мятлика, лег на бок, поджав под себя ноги. От шёпота прошедшего по полю ветра забежали мурашки. Он перевернулся на спину и стал беспорядочно ерзать, крутиться, тереться о траву, запах которой вскоре въелся в тёмно-зелёное пальто. Радостно вскричав, Мильян вспрыгнул и стал бегать и прыгать — скакать по полю, как молодой барашек, с которым был так схож из-за своих от рождения молочно-белых длинных волос, шедших кудрями. На природе он чувствовал себя на своём месте — ни о чём не надо было беспокоиться на простом зелёном лужку. На радостях, Мильян даже залез на дерево и, свесив с толстой ветки ноги, залюбовался видом сверху. Так он раньше делал, так делал и теперь. Но солнце близилось к закату. Вспоминая прошлые мамины рёвы-рыдания, когда тот возращался из лесу тёмным вечером, Мильян поморщился. Пришлось слезть и грустно топать обратно. Таков был один из его позднесентябрьских дней.