Threads of Destiny/Нити судьбы

Успех их выхода в свет был ошеломляющим и… пугающим. В течение следующей недели имя Ким Намджуна мелькало в колонках светской хроники не как затворника, а как «загадочного партнера» и «музу» Ким Сокджина. Их фотография с того вечера — два профиля, повернутые друг к другу, но не соприкасающиеся, — обошла все модные блоги. Заголовки пестрели: «Новый творческий альянс», «Гений и философ: что задумали кутюрье и ресторатор?». Их легенда работала лучше, чем они могли предположить. Ли Минхо звонил, сияя от восторга: «Идеальный пиар, Сокджин-ши! Загадочность только подогревает интерес к твоему бренду!» Но каждая медаль имеет обратную сторону. Теперь за ними следили. Не Соён с ее личными мотивами, а холодный, всевидящий глаз общественного интереса. Их совместные ланчи в «Monologue» превратились из уединенных встреч в публичные перформансы, которые кто-то мог в любой момент сфотографировать. Они научились говорить о вымышленном парфюмерном проекте с таким увлечением, что сами иногда теряли грань между вымыслом и реальностью. Их убежище — студия и квартира Намджуна — стало единственным местом, где можно было сбросить маски. Но даже здесь тень мира проникала сквозь стены. Сокджин ловил себя на том, что за ужином говорит о «ноте перца в композиции» и тут же спотыкается, осознавая, что это часть их лжи. Намджун, читая вслух, вдруг замолкал, и в его взгляде читалась усталость от необходимости постоянно контролировать каждое слово, каждый жест. «Anima» тоже изменилась. Если раньше это был чистый, не отягощенный ничем поток его самых темных и красивых фантазий, то теперь в эскизы начали вплетаться посторонние нити. Сокджин ловил себя на желании создать что-то «достойное их легенды», что-то такое, что можно было бы в будущем, гипотетически, показать как часть их «тотального искусства». Его творчество, всегда бывшее побегом от реальности, теперь было ею отягощено. А потом настал день, когда он сел за чистый лист, и… ничего не пришло. Он сидел в своей мастерской днем, окруженный тишиной и идеальным порядком, угольный карандаш замер в его пальцах. Перед ним лежала дорогая, кремовая бумага. В голове — белый шум. Ни одной линии. Ни одной текстуры. Ни одного образа. Даже призрачные воспоминания о коже Намджуна под его пальцами, о тепле его тела, не вызывали отклика. Была только пустота. Оглушительная, леденящая пустота. Он пытался рисовать что-то другое — платье для парижского показа. Его рука выводила механические, безжизненные линии. Это было технично. И мертво. Как размножение клеток под микроскопом. Паника подкралась тихо, а затем накрыла с головой. Он вскочил, начал лихорадочно перебирать образцы тканей, с силой швырять их на стол, ронять ножницы. Звук падающего металла оглушительно грохнул в тишине. Он стоял, тяжело дыша, глядя на хаос вокруг, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его талант, единственное, на чем держалась вся его жизнь, его личность, его право дышать, — исчез. Испарился. Украденный стрессом, ложью, этой двойной жизнью. Он не поехал к Намджуну вечером. Он написал короткое сообщение: «Не смогу сегодня. Дедлайн». Ложь. Единственным дедлайном была черная дыра в его сознании. Ответ пришел быстро: «Всё в порядке?» «Да. Просто работа». На том конце поняли или сделали вид, что поняли. Больше сообщений не было. Сокджин провел ночь в ателье, пытаясь заставить себя работать. К утру на полу валялись десятки смятых листов с начатыми и брошенными эскизами. Все они были уродливы. Фальшивы. Он чувствовал себя шлюхой, продающей пошлые подделки под видом искусства. На следующую ночь он снова не приехал. На этот раз Намджун позвонил. — Сокджин. Что происходит? — Я сказал, работа, — голос Сокджина прозвучал хрипло от бессонницы. — Ты врешь. Я слышу. Ты не работаешь. Ты мучаешься. Я еду. — Нет! — крикнул Сокджин, и его собственный тон испугал его. — Не приезжай. Мне нужно побыть одному. На линии повисла тяжелая пауза. — Одному, чтобы делать что? — спросил Намджун. В его голосе не было обиды, было беспокойство. — Ломать свои инструменты? Ненавидеть себя? Я знаю эти симптомы, Сокджин. — Ты ничего не знаешь! — сорвалось у Сокджина. Горечь и страх выплеснулись наружу. — Ты не художник! Ты не понимаешь, что значит зависеть от этого… этого капризного демона внутри! А он ушел! Он сбежал, потому что я… я забил его голову всей этой ложью, всей этой ерундой про парфюм и публичность! Я убил его! Он умолк, тяжело дыша. На другом конце было тихо. — Я еду, — повторил Намджун, и на этот раз в его голосе была непреклонность, против которой не было аргументов. — Не чтобы говорить. Чтобы быть рядом. Молчать. Или держать тебя, пока ты не разобьешь всё вокруг. Что угодно. Но я еду. Он положил трубку. Сокджин сидел на полу среди обрывков бумаги и ткани, и его трясло. От стыда. От страха, что Намджун увидит его вот таким — опустошенным, сломленным, бесполезным. Что он поймет, что любит не гения, а пустую оболочку. Когда Намджун вошел, он не сказал ни слова. Он обошел мастерскую, взглядом оценив масштаб катастрофы — смятые листы, разбросанные инструменты, бледное, осунувшееся лицо Сокджина. Потом снял пальто, аккуратно повесил его и сел на пол напротив него, скрестив ноги. Не приближаясь. — Расскажи, — сказал он просто. — Я не могу рисовать, — выдохнул Сокджин. — Вообще. Пустота. Как будто меня выскоблили изнутри. — Сколько дней? — Три. Намджун кивнул, как врач, ставящий диагноз. — Кризис. У всех творцов бывает. У меня с рестораном было так дважды. Когда все блюда казались прахом, а вино — уксусом. Кажется, что конец. — А что ты делал? — в голосе Сокджина прозвучала жалкая надежда. — Я закрывал «Monologue» на неделю. Уезжал в горы. Или пил виски, пока не забывал, как называется мой ресторан. Помогало по-разному. — Намджун помолчал. — Но у тебя причина другая. Ты говоришь, это из-за нашей легенды? Из-за лжи? — Из-за всего! — Сокджин провел руками по лицу. — Я запутался. Где заканчивается моя работа и начинается наш спектакль? Где заканчивается «Anima» как наша тайна и начинается «Anima» как потенциальный продукт для этой… этой выдуманной вселенной, которую мы создали для других? Я больше не знаю, для кого я творю. Для себя? Для тебя? Для публики, которая ждет нашего «тотального искусства»? Я потерял фокус. И мой демон, видимо, обиделся и ушел. Он говорил срывками, обнажая самое больное. Страх, что их союз, их прекрасная, сложная игра, в итоге отравила источник его творчества. Намджун слушал, не перебивая. Потом медленно встал, подошел к столу, взял самый большой, самый помятый лист с брошенным эскизом. Взглянул на него. — Это ужасно, — констатировал он. Сокджин фыркнул, будто его ударили. Он ожидал утешения, а не подтверждения. — Да, я знаю! — Нет, ты не знаешь, — Намджун подошел к нему и опустил лист перед ним. — Ты видишь здесь неудачу. А я вижу нечто другое. Я вижу попытку нарисовать то, что, как ты думаешь, от тебя ждут. Это не твои линии. Это линии того, кем, как ты считаешь, ты должен быть. Холодного принца. Партнера по загадочному проекту. Даже любовника, который создает «Anima» для своей музы. Ты пытаешься быть всеми сразу. И в итоге не являешься никем. Он присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Забудь про легенду, Сокджин. Забудь про меня как твою музу. Забудь даже про «Anima» как коллекцию. — Он взял чистый лист со стола и положил его перед Сокджином. Затем достал из внутреннего кармана пиджака простой карандаш, не угольный, а обычный, для пометок. — Нарисуй то, что ненавидишь. Сокджин уставился на него. — Что? — Ты слышал. То, что ненавидишь. Не думай о красоте. Не думай о смысле. Просто ненавидь на бумаге. Это было так абсурдно, так далеко от всего, чему его учили, что у Сокджина опустились руки. — Я не могу… — Можешь. Ненавидь этот карандаш. Ненавидь эту бумагу. Ненавидь меня, что я заставляю тебя это делать. Выплесни это. — Голос Намджуна был тихим, но в нем звучал приказ. Не начальника, а того, кто ведет тебя через боль, потому что знает, что по другую сторону есть свет. Сокджин взял карандаш. Его пальцы дрожали. Он ненавидел этот момент. Ненавидел свою слабость. Ненавидел пустоту внутри. Он с силой ткнул карандашом в бумагу. Провел резкую, рваную линию. Потом еще. Он не рисовал. Он царапал. Вымещал ярость, страх, отчаяние. Линии пересекались, ломались, клубились в черные, уродливые комья графита. И вдруг, среди этого хаоса, его рука сама вывела знакомый изгиб. Изгиб плеча. Не идеальный, а живой, напряженный. Потом — линию спины, не как на анатомическом рисунке, а как он помнил ее под своими ладонями, когда Намджун лежал под ним. Он ненавидел и эту память сейчас, потому что она напоминала ему о том, что он может потерять. Он рисовал не Намджуна. Он рисовал свое отчаяние по поводу возможности его потерять. Свою ярость на мир, который заставлял их прятаться. Свой страх перед пустотой. Когда он остановился, перед ним был не эскиз одежды. Это был хаос. Но в этом хаосе была энергия. Грубая, необтесанная, живая. Он откинулся назад, выдохнув. Рука болела. Он чувствовал себя опустошенным, но… чистым. Как после бури. Намджун взял лист, долго смотрел на него. — Вот, — сказал он наконец. — Вот он. Твой демон. Не ушел. Он просто злился, что ты пытался надеть на него смокинг и вывести в свет. Он дикий, Сокджин. И он должен оставаться диким. Даже «Anima» не должна быть для него клеткой. Она должна быть… его территорией. Где он может быть таким, какой есть. Он опустил лист и посмотрел на Сокджина. — Наша легенда — это фасад. Красивый, сложный, нужный. Но за ним должна оставаться дикая, никому не принадлежащая земля. Твое творчество. Наше… что бы это ни было. Не позволяй фасаду стать тюрьмой. Рисуй то, что болит. Шей то, что жжет пальцы. Даже если это никогда не увидит никто, кроме нас. Особенно если не увидит никто, кроме нас. Сокджин смотрел на него, и ком в горле медленно рассасывался. Намджун не испугался его кризиса. Не разочаровался. Он нашел в этом смысл. Он, как всегда, нашел путь. — А если я больше не смогу рисовать красивое? — спросил он шепотом. — Тогда ты будешь рисовать правдивое, — ответил Намджун. — А правда всегда в конечном итоге красивее любого притворства. Даже нашего. Он протянул руку. Сокджин взял ее, и Намджун потянул его на ноги, а затем обнял, крепко, по-мужски, прижимая к себе. — Ты не один, — прошептал он ему в волосы. — И твой демон тоже не один. У него теперь есть сосед. Мой собственный, не менее упрямый чертенок, который ненавидит светские вечера. Они, думаю, поладят. Сокджин рассмеялся. Смех вышел сдавленным, слегка истеричным, но это был смех. Первый за три дня. В ту ночь он не остался в ателье. Он поехал с Намджуном. И перед сном, уже в кровати, когда свет был выключен, он сказал в темноту: — Спасибо. За то, что не испугался. Рука Намджуна легла ему на грудь, над сердцем. — Я боюсь многих вещей, — тихо признался он. — Но твоей пустоты — нет. Потому что знаю, что она временна. А то, что между нами — нет. И Сокджин понял, что, возможно, его творчество и не вернется в прежнем виде. Оно созреет, изменится, станет более сложным, как и он сам. Но оно вернется. Потому что у него теперь есть корни. И они уходят глубоко в эту странную, трудную, прекрасную почву их общего существования. В их личную «Anima», которая была сильнее любого творческого кризиса.