От заката до рассвета

      Китнисс влетает в мой дом, спотыкаясь о стеклотару возле двери. Я вливаю в себя уже вторую бутылку виски, а опьянение так и не притупляет боли. От Плутарха уже пришла весточка, великий комбинатор снова в деле. Я сделал вид, что не помню, каким хаосом закончилась наша прошлая попытка дать сдачи Капитолию. Если есть хоть один, даже самый ничтожный шанс спасти девчонку, я должен это сделать. Ради Бёрдока и Астрид. Со вторых Игр Сноу её живой не выпустит. И мелкие партизанские выпады тоже не помогут. Выход один — война.       — О, вот она! Дошло наконец-то, да? И ты пришла, чтобы что? Просить, чтобы я умер?       Честно говоря, давно стоило бы это сделать. В смысле, умереть. Не видел бы всего ужаса, творящегося вокруг. Не рвали бы душу голодные дети, которых отправляли на верную смерть. Но я оказался сильнее, чем сам думал. Вернее, я оказался более упрямым. Президент должен за всё заплатить. И я готов терпеть свою убогую жизнь до последнего, чтобы увидеть падение Сноу.       — Я пришла выпить, — Китнисс садится напротив меня.       — Оу! Наконец-то вопрос по моей части, — отдаю ей бутылку, и она делает большой глоток, обжигая горло и морщась. Во мне клокочет горечь от всего этого кошмара, словно желчь. Не удерживаюсь от шпильки: — А вот что это значит? Пит уже сорок пять минут назад умолял меня спасти тебя, а ты только сейчас явилась.       — Значит, спасать надо его.       — Хоть сто жизней проживи, ты будешь его недостойна, – из меня продолжает течь яд.       Да уж, наш золотой мальчик, солнечный зайчик. И как он только умудрился вырасти таким святым с его-то мамашей-грымзой? Хотя и её понять можно. Пекарь хоть и спокойный, верный муж, но ясно же, что на ней женился только по указке родителей, когда Астрид бесповоротно выбрала Бёрдока.       — Слушай, Хеймитч, хорошие люди в Играх не выигрывают.       — Да их вообще никто не выигрывает. Точка. — У меня внутри дёргает давняя, много лет не заживающая рана. — Есть выжившие, победителей нет.       Сноу заботится, чтобы для победителей Игр жизнь стала адом на Земле. Для него каждый из нас — свидетельство, что мы можем выжить наперекор всем ухищрениям Капитолия. И мы ни в коем случае не должны получать удовольствие от того, что выиграли.       — Пит должен выжить. Мы должны сделать всё, чтобы ему помочь.       Конечно, я уже давно не жду от людей ничего хорошего, но всё-таки девчонка просит меня пойти на смерть. Я и готов пожертвовать собой ради Пита, только всё равно колет обида. Никого нет на Земле, кто бы за меня так переживал. Да, я сам выбрал жизнь одиночки, чтобы никого больше не тянуть за собой в ад. Но, чёрт, как же обидно!       Я вздыхаю и качаю головой:       — Ладно. Если вытянут его, я вызовусь добровольцем.       — Хеймитч, спасибо, — Китнисс тянется ко мне, однако от следующих моих слов замирает.       — Но, если вытянут меня, и Пит вызовется — тут я бессилен, — я бы и рад отправиться на Арену вместо Пита, но он-то слишком благороден и ни за что не бросит ту, кого любит.       Китнисс опускает голову:       — Ты сможешь помочь ему на Арене, как помогал мне.       — Думаю, в этих Играх всё будет по-другому.       И девчонка даже не представляет насколько. Это будут последние Игры. Так или иначе. Либо мы победим, либо для побеждённых дистриктов Игры покажутся раем.       — Всё равно. Сделай, что сможешь. Пит должен жить, не я. Обещай мне.       Нет уж, солнышко. Сойка будет жить. Может умереть Пит, могу умереть я, да кто угодно, но эта птаха должна выжить, чтобы у людей был стимул бороться. У меня всё внутри переворачивается от того, что приходится лгать этой девочке. Я киваю, но не могу посмотреть ей в глаза:       — Ладно.       Вдруг Китнисс кидается вперёд, обнимая меня. Я растерянно замираю на несколько секунд, прежде чем обнять её в ответ. Китнисс почти лежит на мне, опираясь коленом на край моего кресла.       — Не стоит благодарности.       — Нет. Стоит, — Китнисс отстраняется и глядит на меня своими пронзительными серо-голубыми глазами. — Я понимаю, какая это неблагодарность. Ты вытащил меня с Арены, а я прошу вернуться туда со мной, чтобы умереть.       — Мне стоило умереть ещё на моих Играх, — слова срываются с моих губ прежде, чем я понимаю, что говорю.       — Это из-за родных?       — Да. Их убили из-за меня. И Ленор Дав… мою девушку.       Моя Ленор Дав… До сих пор от воспоминаний о ней щемит сердце. Отчасти расставание с лучшим другом мне помогло, ведь он так напоминал мне о Ленор. И вот передо мной его дочь. С тем же даром петь так пронзительно, что пробьёт любую броню.       Китнисс касается моей щеки, и только теперь я осознаю, что не сдержал слезы. А ведь сколько лет не плакал!       — Прости меня, — Китнисс прижимается головой к моему плечу. — Я такая эгоистка. Это я обязана Питу, а не ты. Если его выберут — я и ты сделаем всё. Но ты не обязан вызываться вместо него.       — Да нет, солнышко, — глажу её по затылку. — Вызваться и умереть на Арене — для меня самое простое. Сложнее — жить после Игр.       Зная своё везение, я уверен, что Эффи вытащит бумажку с моим именем. Пит вызовется и умрёт героем, а Китнисс возненавидит меня, когда узнает, что спасали только её. Но я правда сделаю всё, чтобы вытащить с Арены «несчастных влюблённых из дистрикта Двенадцать». Плутарх — мой должник, так что пусть постарается для них.       — Ты и так много сделал для нас, — Китнисс упирается лбом в мой лоб.       — Для тебя. Не считай меня излишне благородным. Я спасал только тебя.       — Почему?       Потому что ты — самый перспективный трибут из Двенадцатого? Наиболее убедительный ответ. Потому что ты — дочь моего друга? Придётся объяснять наши взаимоотношения с Бёрдоком. Потому что ты напоминаешь мне Ленор Дав? Вот этого точно говорить не стоит.       — Потому что никто из трибутов не был таким перспективным, как ты, — улыбаюсь уголком губ и глажу Китнисс по щеке.       — И всё? — она как будто разочарована.       — Не говорил этого раньше, — чуть отодвигаюсь к спинке кресла, но Китнисс движется вслед за мной. — Я дружил с твоим отцом.       — Мама ни разу не говорила об этом, — Китнисс удивлённо хмурится.       — Потому что после Игр я порвал все связи. Чтобы Сноу больше никого не убил из-за меня.       Китнисс вдруг снова обнимает меня. А я чувствую себя последним гавнюком. Видел, как Астрид впадает в прострацию и как девочки умирают с голоду, и всё равно боялся! Мог ведь помочь им через кого-то, но так боялся или настолько пропил мозги, что даже не попробовал. Да, Китнисс быстро стала заменой отца, но что было бы, не сумей она этого?       Я обнимаю Китнисс в память о тех днях, когда она была одна против всего мира. Запоздало, конечно. И почему именно ей так не повезло? Хотя, а почему не повезло мне? Тоже вроде ничего плохого не делал, а попал в эти чёртовы Игры. Жизнь вообще несправедлива. Давно пора бы смириться.       Китнисс отстраняется от меня, но тут же садится на подлокотник моего кресла. Мы с ней допиваем начатую бутылку и открываем следующую. Говорим мало. Пьём прямо из горла, по очереди передавая друг другу бутылку. Китнисс пытается расспросить про мои Игры, но у меня нет ни сил, ни желания вспоминать тот ад. Китнисс постепенно склоняется ко мне всё ближе, чуть не засыпая на моём плече.       — Думаю, тебе пора домой, солнышко, — говорю я заплетающимся языком.       — Я не могу идти домой, — бормочет опьяневшая Китнисс.       — Я объясню всё Астрид, да она и так не будет злиться, — сжимаю её ладонь в своих руках.       — Да плевать мне на это! Я не могу смотреть им в глаза. Я снова их теряю!       Мне хочется переубедить её, но я ведь дал слово вытащить Пита, а значит Сойка должна верить, что идёт на смерть.       — Как раз поэтому тебе надо к ним, — встаю из кресла и тяну Китнисс за собой. — Проведи с ними как можно больше времени. Перед смертью, конечно, не надышишься, но зато не будешь жалеть об упущенном времени.       Китнисс с трудом встаёт на ноги, но тут же теряет равновесие и падает на меня. Я обхватываю девчонку за талию, а она слабо цепляется за мои плечи. Даже алкоголь не смог перебить исходящий от неё запах леса. Глубоко вдыхаю этот аромат, переносясь в прошлое, где у меня была любовь и надежда на лучшее.       Вдруг я чувствую поцелуй на шее. Губы Китнисс скользят вверх, до моей щеки и замирают. Я должен её остановить, но на пару секунд замираю, осознавая, что происходит. А Китнисс, похоже, воспринимает бездействие как согласие. Следующий поцелуй приходится в уголок моего рта.       — Стой! — Наконец получается взять себя в руки и оттолкнуть Китнисс. — Ты чего, солнышко?       Она смотрит на меня затуманенными глазами и проводит пальцами по моей колючей щеке:       — Не знаю. Просто захотелось.       Захотелось? После очаровашки-Пита и мужественного Гейла ей захотелось поцеловать такого забулдыгу как я? Глупости! Но ладонь Китнисс всё так же прижимается к моей щеке. А я не нахожу больше сил останавливать её, и девчонка рывком сокращает расстояние между нами. Господи, какие же нежные у неё губы! Несмотря на постоянные «прогулки» по лесу. Конечно, ей ведь только семнадцать. Такая юная…       Остатки разума вспыхивают в моей голове, заставляя прервать поцелуй. Так нельзя! Я делал много глупых и даже гнусных вещей, но целоваться с девчонкой, годящейся мне в дочери, чей отец был моим лучшим другом? Падать ниже некуда, идиот!       — Прости, Китнисс, это я во всём виноват. Напоил тебя. Ты всё это забудь, пожалуйста.       Она смотрит на меня с такой яростью, словно это я принял решение снова отправить её на Арену. Осторожно глажу её по голове:       — Поверь, когда протрезвеешь, будешь рада, что остановилась.       Китнисс толкает меня и бежит к двери. Я облегчённо вздыхаю, но, как оказалось, рано. Сжав дверную ручку, она на мгновение замирает, а потом резко разворачивается и снова летит ко мне. Я едва удерживаюсь на ногах, когда Китнисс обнимает меня за шею и целует. Резко, грубо, глубоко. Я чувствую всё её отчаяние в этом поцелуе. Он горький, как запах вереска. Но такой же прекрасный.       Обнимаю Китнисс за талию и крепче прижимаю к себе, окончательно теряя рассудок. Мы не должны этого делать, но сколько всего происходит в жизни, чего быть не должно? Должны невинные дети отправляться на смерть? Должны люди гибнуть только потому, что влюбились в «негодника»? Должны шестнадцатилетние девушки убивать, чтобы выжить?       Китнисс разрывает поцелуй и упирается лбом в мою грудь:       — Прости, прости меня. Ты не должен умирать, и Пит не должен. Я должна была съесть этот чёртов морник и умереть на Арене. Так всем было бы легче.       — Никому от этого не было бы легче. Твоя семья, Пит и Гейл — все они тебя любят. Я… я тебя люблю. Каково бы нам было, если бы ты умерла?       Китнисс вскидывает голову и смотрит на меня сквозь слёзы:       — Ты меня любишь?       — Конечно, люблю, солнышко, — целую её в лоб. — Начерта бы я спасал ту, на кого мне плевать?       — Нет, ты любишь меня как дочь лучшего друга или как?..       Да я в аду должен гореть, если люблю её как Ленор! Но люблю…       Когда забота о дочке моих друзей и сочувствие к попавшей в беду девушке сменились чем-то большим? Когда она кружилась в огненном платье перед Капитолием, я видел в ней не привлекательную женщину, а перспективного трибута. Когда они с Питом целовались на Арене, я не ревновал, а был рад, что у Китнисс появилось больше спонсоров. Когда она угрожала съесть морник, я злился не на её привязанность к Питу, а на то, что из-за этого все усилия по спасению Китнисс пошли прахом.       А потом случился Тур победителей…       Мы постоянно были рядом, и я стал лучше узнавать Китнисс. Она всегда старается казаться невозмутимой и жёсткой, но внутри неё бьётся нежное сердце. Она переживает за всех сразу. За семью, за Пита, за Гейла, за родителей Цепа и Руты, за всех, кого видела в других дистриктах, за тех, кто живёт в Двенадцатом, вплоть до Сальной Сэй. Ей жалко всех, она бы всем хотела помочь, но не может. И из-за этого её рвёт на части. Из-за этого она старается не показать своих чувств, чтобы не дать им волю. Ведь когда маска спадает, она бьётся в истерике в моих руках или плачет от кошмаров в объятиях Пита.       Я понимаю её. Ведь я сам стал таким. Мы с ней слишком похожи.       И, клянусь, когда я почувствовал, что меня всё больше тянет к Китнисс, то как можно дальше стал заталкивать эти глупые мысли. Даже не будь отношения со мной опасны, я ведь намного старше. Даже будь мы ближе по возрасту, с Питом ей лучше. Понятно, почему у меня сорвало крышу от Китнисс, а вот ей-то зачем такое недоразумение, как я?       — Какая разница? Главное, что ты не должна была умирать.       — Разница большая! И умереть мне всё равно придётся. Я слишком обязана Питу.       — И ради него мы оба должны умереть.       — Нет, я передумала! Оставайся здесь и спаси Пита.       Какая же она жестокая, моя птаха. Целовать меня и просить, чтобы я спасал мальчишку. Благородно с одной стороны, ведь Пит действительно более достоин жизни, чем я. Но как же мне выбирать? Хороший и правильный Пит или благородная и отважная Китнисс? Китнисс, которая вызвалась добровольцем за сестру. Китнисс, которая была готова умереть, но не убить Пита, спасавшего её. Чёрт, как же сложно иметь дело с благородными людьми! А на мою долю их выпало слишком много.       — А как мне жить, если ты умрёшь? — срывается с моих губ помимо воли.       — Так, значит?..       — Да, люблю я тебя!       Чёрт! Что я творю? Я и так обманул её, зная, что вытаскивать с Арены будут её, а Питу — как повезёт. Зачем же я закапываю себя ещё глубже?       — Прости, Хеймитч, — Китнисс снова утыкается лицом в мою грудь. — Я не знаю, что мне делать. Я обязана Питу. А тебя я люблю. Даже не знаю, за что. Дура, да? — улыбается сквозь слёзы, и я не удерживаюсь от кивка. — После Тура всё словно по-другому. Пит помогал мне с кошмарами, но у нас ничего не было. Он мне как брат. А к тебе меня тянет всё больше.       Всё-таки мы с ней чертовски похожи.       — И всё-таки я пришла, чтобы ты спасал Пита. Я не знаю... Как мне быть, Хеймитч?       Бедная пташка, ведь за тебя уже всё решили.       — Всё будет так, как решит жребий. Я вызовусь вместо Пита, если выберут его. И буду помогать тебе выжить.       Хотя бы это честно, мы с Питом на равных. Если окажусь на Арене, я тоже не буду в приоритете. Плутарх будет спасать Сойку, а мы с Питом — расходный материал.       — Не бери на себя ответственность за всех, солнышко, — целую её в висок. — Ты и так слишком много тащила на себе. Будь, что будет. — Она кивает, снова утыкаясь лицом мне в грудь. — А сейчас давай отведу тебя домой.       — Нет! — снова упрямится моя пташка. — Я останусь здесь!       — Твоя мама уже наверняка с ума сходит.       — Я ей позвоню.       — Тогда уж лучше я.       Приходится мне объяснять, что Китнисс пришла обсудить Игры и сейчас в таком состоянии, что лучше ей никуда не идти.       Астрид молчит несколько секунд, а потом обречённо произносит:       — Хорошо, раз она так решила.       Похоже, Астрид о чём-то догадывается.       Я веду девчонку в гостевую спальню, где ни разу не было гостей. Она валится на кровать и тянет меня за собой.       — Солнышко, поспи лучше, — я безрезультатно пытаюсь её остановить, но Китнисс затыкает меня поцелуем.       — Почему «солнышко»? — внезапно спрашивает она, отрываясь от моих губ.       — Потому что, когда ты улыбаешься, всё вокруг становится светлее, — у меня нет сил придумывать какую-то ложь.       Её губы тут же расплываются в улыбке, а в следующую секунду — касаются моих губ. Я слишком поздно понимаю, что на поцелуях девчонка останавливаться не сбирается.       — Тихо-тихо, солнышко, — сжимаю её запястья, когда Китнисс начинает расстёгивать мою рубашку. — Это перебор.       — Но я хочу!       — Хочешь лишиться девственности с другом своего отца, да ещё и когда мы оба пьяные?       Упоминание отца немного смущает Китнисс, но ненадолго.       — С Питом у меня ничего не будет. А с этих Игр я не вернусь. Так что другого случая может и не быть.       Я знаю, что это не так, но не могу спорить, выдавая свой план. Пока я колеблюсь, губы Китнисс скользят по моей шее, а рубашка летит на пол. Я не должен, не должен… Но Китнисс толкает меня на спину и садится сверху, стягивая с себя кофту и футболку. Потом я буду проклинать себя, но сейчас не могу удержаться и провожу своими грубыми пальцами по нежной коже её живота. Какая же она прекрасная, идеал. И тёмная сторона моей души ликует.       Китнисс снова целует меня, и я уже знаю, что не отпущу её до утра, просто не смогу.

***

      Проснувшись, я не сразу понимаю, почему мне так хорошо и погано одновременно. Причина лежит на моём плече, закинув на меня руку и ногу. Зажмуриваюсь, осознавая, какую сотворил глупость. Но время назад не вернёшь. Да я бы, наверное, и не изменил ничего, даже если бы мог. Это была лучшая ночь в моей жизни. После этого и умереть не жалко.       Китнисс вздыхает и потягивается, а потом смотрит на меня прищуренными глазами:       — Я думала, что мне всё приснилось.       — Давай сделаем вид, что это действительно был сон?       На удивление, Китнисс реагирует на это предложение спокойно:       — Хорошо. План в силе?       — Да.       — Спасибо, — Китнисс невесомо целует меня в губы, а у меня внутри всё переворачивается от взбунтовавшихся чувств.       Приняв душ и одевшись, Китнисс идёт к выходу. Но замирает возле двери. Я хочу остановить её. Ничего в жизни я не хотел так сильно. Но алкоголь больше не развязывает мне руки, а только разрывает голову болью, так что я просто стою в коридоре, как статуя.       Китнисс, как и в прошлый раз, замирает на пороге и возвращается ко мне. Такой же дерзкий и глубокий поцелуй.       — Я буду помнить наш сон. Всегда.       На несколько секунд я сжимаю её в объятиях, и Сойка выпархивает из моего дома навстречу первым лучам солнца. А я осознаю, что сегодня на рассвете потерял её навсегда…