Лебедь в чернилах 🦢

« ᚺ » — Руны не всегда начертаны. Иногда они выжжены в судьбе. Ночь в доме была тёплой. Слишком тёплой для человека, который всё ещё носил в себе холод Камелота. Комната спала — спокойно, честно, без подозрений. Шторы были полуопущены, луна легла серебром на деревянный пол, словно пыталась нарисовать карту из света. На столе — две чашки, одна пустая, вторая недопитая. Легкие бытовые следы жизни, в которую Эмма когда-то пыталась поверить. Киллиан спал рядом, обняв её крепко — одной рукой под её шеей, другой прижимая к себе ближе, как будто мог удержать всё, что стремилось ускользнуть. У него это выходило почти инстинктивно: во сне он был честен, как моряк на шторме — без слов, без роли, без шуток. Эмма лежала лицом к стене. Открытыми глазами. Моргала редко, дышала ровно, но не спала. Киллиан тихо вдохнул ей в макушку и промурлыкал что-то нечёткое, тёплое. Он держал её так, словно она была единственным островом, который он нашёл за жизнь. И был готов не отпускать. А вот она — давно не знала, где её берег. Тень на стене дрогнула — не от ветра. — Тебе не спится, дорогуша? — голос был мягким, вкрадчивым, с тем самым приторным удовольствием человека, который пришёл не дать, а забрать. — Или это всё ещё… эхо? Эмма не повернула головы. Она знала, откуда голос. Она знала, что никто в доме больше его не слышит. — Не сейчас, — прошептала она едва слышно. Румпель вынырнул из угла комнаты так, будто комната сама его выплюнула. — «Не сейчас», — передразнил он, медленно гуляя взглядом по интерьеру. — Тебе очень нравится делать вид, что у тебя есть сейчас. И что у тебя есть дом. И что у тебя есть… любовь. Он склонил голову, как будто рассматривал витрину. — А как быть с тем, что у тебя есть память? Эмма слегка сжала пальцы — почти болевым жестом. Румпель улыбнулся так, как улыбаются только люди, для которых чужой дискомфорт — хороший десерт. — Ах да. Память — это всегда проблема. Особенно когда она… общая. Он подошёл ближе и наклонился к Киллиану, будто тот мог видеть или чувствовать. Но Румпель только высунул язык и сделал вид, что нюхает воздух над его плечом. — Ммм. Запах честности. Хочешь, я скажу тебе самый большой недостаток этих милых рыцарей любви? Эмма не ответила. Он прошипел: — Они всегда пытаются удержать то, что уже не их. Тишина упала на комнату как плед. — Он не виноват, — тихо сказала Эмма. — О, никто не говорит, что он виноват! — Румпель поднял руки, будто оправдываясь. — Он просто… не в теме. Он выпрямился и заговорил спокойнее, почти философски: — Запомни, дорогуша: тьма никогда не живёт в доме. Она встречается вне его. Пауза. — И кажется… сегодня у тебя встреча. Эмма медленно вдохнула. Очень медленно. Киллиан во сне прижал её ещё ближе. — Ах, какая трогательная сцена, — протянул он с ядом и удовольствием. — Но скажи-ка мне, дорогая, что насчёт твоей… всепоглощающей любви к Реджине? Эмма резко подняла голову, Киллиан тоже напрягся. — Это… не твоё дело, — тихо, но ударно. — О, напротив. Я просто восхищаюсь твоими амбициями. Соблазнить двух королев — и всё это, чтобы получить чуть больше власти? Браво. — Он хлопнул в ладоши медленно, тихо. — Совершенно в твоём стиле. Он исчез, оставив только дрожь в воздухе и мерзкий послевкус. И именно в этот момент она услышала. Зов. Тихий, нежный, почти музыкальный — как будто кто-то касался рун голосом. Тонкая нить магии, скользящая под кожей, тянущая к себе. Она моргнула. Сердце отозвалось. Киллиан сонно шевельнулся: — Эм? Всё нормально? — Да… просто воздух. Я сейчас. Она осторожно выскользнула из его рук и спустилась по ступенькам из спальни, босая, тихая. Дом был тёплым, но снаружи ночной воздух резал щёки свежестью. Берег ждал. И он — тоже. Дориан стоял у самого края воды, словно там родился. Чёрный плащ развевался за спиной, волосы — золотые, почти наглые — ловили лунный свет. Он не улыбался, но и не выглядел удивлённым. Он просто ждал. Эмма подошла ближе — шаг, ещё шаг, вода омывает берег, ветер играет его плащом, а он даже не моргает. Когда она остановилась на расстоянии вытянутой руки, Дориан плавно опустился на одно колено и склонил голову, как будто перед королевой: — Мой тёмный лебедь. Она закатила глаза. — Встань, идиот. Он поднялся — слишком легко, слишком уверенно — и уголок его рта дрогнул: — Ты так всегда говорила, если не умела принять поклон. — Я всегда умела. Просто терпеть его не могла. — От меня — тем более, — поддакнул он. Пауза — тёплая, узнающая. Он смотрел так, будто видел её последний раз вчера, а не в другом веке. — Рад видеть? — сказала Эмма тихо, почти не дыша. — Рад, что ты вообще есть в моей жизни, — ответил он так же тихо. А потом — никакого пафоса: он шагнул вперёд и обнял её, уверенно, будто имели на это право. Эмма сначала замерла, но через секунду обняла в ответ — крепко, по-настоящему. Дориан не стал касаться её снова — просто стоял близко, слишком близко, чтобы это было уместно, но достаточно далеко, чтобы это выглядело как выбор. — Спасибо, — сказал он тихо. Не официально. Не с пафосом. Почти интимно. Эмма моргнула: — За что? Он чуть склонил голову, будто изучая её лицо, как редкую руническую формулу: — За то, что ты меня сохранила. Целиком. И за память тоже. Хорошая работа, наставник. Она коротко выдохнула — то ли смешок, то ли признание. — Ты же золото, — напомнила она. Он улыбнулся краешком губ: — Золото любят плавить. А ты — сохранила сплав. Пауза. Насыщенная. — Так, — продолжил он естественно, — и каков план? Или тут всё по старой схеме: импровизация, хаос, и надежда, что никто не умрёт слишком рано? Эмма приподняла бровь: — Мы ищем руны. Связь между ними. И — И Реджина теперь свободна от тебя, — перебил он так невинно, что это звучало почти как комплимент. Эмма чуть напряглась: — Что? — Ну, раз вы снова в раздельно и от тебя пахнет ромом, то ты с крюком — уточнил он спокойно. — Почему было не создать проклятие, в котором вы будете вместе? Ты и Реджина. Команда. Тьма и… её тьма, только аккуратно замаскированная под мораль. Она сделала вид, что это смешно: — Это звучит как плохой план. — Разве? — он щёлкнул пальцами, как вызывая тьму по памяти. — Я бы сделал именно так. Но ты всегда была из тех, кто выбирает сложный путь только потому, что лёгкий выглядит слишком логичным. И вот тут — шёпот. Бархатный, дурманящий. Румпель. Он не показался, не материализовался — просто прошёл по её голове голосом, как ногтем по стеклу: — Скажи ему, что мы его обожаем. Наш золотой мальчик. Он ведь был лучшим из твоих. Самым смелым. Самым честным в тьме. Эмма стиснула зубы: — Заткнись. Дориан выгнул бровь: — Это ко мне или к нему? — К обоим, — буркнула она. Он усмехнулся — искренне, нагло, почти нежно: — Ты скучала. — Хватит. — Это не отрицание. Пауза. Их дыхание смешалось с морем и ночным воздухом. И наконец он добавил — спокойно, без вызова, как факт: — Тьма меня любит, Эмма. Я — не её сосуд. Я её выбор. И я не собираюсь уступать это кому-то другому. Она смотрела на него долго — слишком долго для друга, недостаточно долго для врага. — Добро пожаловать домой, — сказала наконец. Он коротко кивнул: — Дом — это там, где меня помнят. Эмма чуть понизила голос, будто берег мог подслушивать: — Мы с тобой говорили… тут ты не используешь руны. Пока ещё не время. Он мягко нахмурил бровь, но не спорил — это был жест уважения, а не подчинения. — Я и не собирался устраивать салют, — лениво ответил он. — Но тьма любит внимание. А внимание — лучший способ собрать глупцов в одну точку. Эмма покачала головой: — Не сейчас. Тут магия не всегда работает как надо. Иногда… слишком сильно. Иногда… никак. Он задумался — на секунду, как человек, который действительно знает цену энергии, а не просто красиво размахивает руками. — Мир с травмой, — подытожил он. — Такие миры часто ведут себя капризно. Особенно если чужой король случайно распахнул дверь. Он посмотрел на воду — там, где лунный отблеск делал её похожей на серебро. — И всё же признаюсь… руны скучают по работе. Эмма тихо фыркнула: — Ты скучаешь. Не руны. — Я и руны — партнёрство, — пожал он плечами. — Я люблю тьму. Тьма любит меня. Это такой роман, с которым трудно конкурировать. Она закатила глаза, но улыбка предала её. Пауза стала мягче. Потом глаза Эммы сузились — уже рабочий взгляд. — Как там Камелот? — спросила она. — Точнее… шатры. Дориан глубже вдохнул и чуть отвернулся, чтобы ветер не унес голос. — Артур держится красиво. Это почти талант — падать и выглядеть при этом роскошно. — Не сомневалась. — Рыцари напуганы. А когда солдаты напуганы — они начинают искать смысл. Артур пытается им его дать. Но этот смысл тонет быстрее их палаток. Эмма приподняла подбородок: — Что ты успел узнать? Он посмотрел снова прямо ей в глаза — без театра: — Достаточно. — Во-первых: они не помнят границы перехода. Ни магии, ни причины, ни цены. Это опасно. — Во-вторых: они считают себя государством в изгнании, а это значит — рано или поздно понадобятся союзники… или враги. — В-третьих: Артур ищет источник. Слова, руны, артефакты. Всё, что объяснит им смысл. Он чуть наклонился ближе: — И в-четвёртых: они думают, что тебя не существует. Эмма моргнула: — Меня? — В их версиях Камелота — нет Избранницы. Только короли, колдуны и проклятия. Ты — ошибка в их карте мира. А ошибки пугают сильнее войн. Пауза. — И последний пункт, — добавил он, — но это тебе понравится: они не доверяют Артуру полностью. И это делает Артура умнее. Он станет хитрее. Быстрее. Колючее. Эмма тихо сказала: — То есть всё как обычно. Он усмехнулся: — Удивительно стабильная нестабильность. И снова шёпот, еле-еле: Румпель, довольный, как кот у миски с молоком: — Ах, умница! Скажи ему, что мы гордимся им. Наш золотой мальчик! Такой склад ума! Такая дисциплина! Такая… амбиция. Эмма поморщилась: — Замолчи. Дориан наклонил голову: — Он тебя не отпускает? — Никогда, — призналась она. — Это даже мило, — отрезал он. Они пошли вдоль берега — не торопясь. Песок шуршал под босыми ступнями Эммы, а плащ Дориана скользил по земле так, будто тьма подбирала его края. Он молчал какое-то время, и она молчала тоже — потому что настоящие разговоры не начинаются сразу. Только когда вода ударилась о камень и дала звук, который всегда звучит как вопрос, он сказал: — Ты ведь понимаешь… я верен тебе. Эмма замерла половиной шага, но он продолжил: — Вернее всякого пса и всякого рыцаря. — уголок губ дрогнул. — И даже вернее собственной тьмы. Потому что именно ты… сняла с меня ошейник. Он не смотрел на неё — смотрел на море, будто море было свидетелем. — Ты спасла меня, — произнёс он тихо, без пафоса. — Не из темницы, а из идеи. Указала путь, но не приказала идти. Это… редкость. Эмма вздохнула: — Я просто показала тебе, что ты можешь быть кем-то ещё. — Нет, — он покачал головой, — ты показала, что я могу быть собой, а не чужим проектом. Друидов. Короля. Судьбы. Он усмехнулся: — И с тех пор я предпочитаю тебя всем их богам. Тишина снова легла, но уже тёплая. Эмма позволила себе тонкую улыбку: — Мы были хорошей командой. Он фыркнул: — Мы были идеальны. Ты — инициатор, я — исполнитель, а руны — инструмент. Наставник, ученик… и тьма между. Она остановилась и посмотрела на него внимательнее: — Друг? Он посмотрел на неё так, как мужчины редко смотрят на людей вообще: — И друг, и брат. И тот, кому можно было доверить тайны, которые нельзя доверить себе. Эмма сглотнула. Но именно в этот момент ледяная каёмка появилась в его голосе — та, что всегда резала правду без церемоний. — Но, — сказал он, — я никогда не скрывал, что презираю твои слабости. Она не вздрогнула — слишком привыкла к нему. — Какие именно? — спросила спокойно. Он повернул голову, глаза чуть блеснули: — Твою веру в людей, которые не заслуживают веры. Твоё бессмысленное стремление спасать тех, кто не хочет быть спасён. И… — он сделал паузу, почти театрально, — твою слепую любовь к Реджине. Эмма закрыла глаза на секунду — не от боли, а чтобы не дать выражению лица выдать ответы. — Это не твоё дело, — сказала она мягко. — Это всегда было моим делом, — отрезал он. — Потому что именно твоя слабость и заставила нас чинить заклятие. Лепить мир заново, только чтобы ты могла снова и снова спасать её от себя же. Он ткнул пальцем в песок, как будто рисовал линию: — Проклятие, напомню, было идеальным. Потом пришла ты. С любовью. С прощением. С надеждой. И всё, что держало мир, начало трещать. Он поднял взгляд: — Мы склеили его. Но не потому, что это было правильно. А потому что ты не могла позволить ей умереть. Эмма посмотрела на линию в песке. — Ты злишься? — Нет, — отмахнулся он. — Злость — для тех, кто не понимает. Я понимаю. И презираю. Снова тишина. И снова Румпель, довольный, как демон на зрительской трибуне: — Ах, восхитительно! Какая честность! Какая драматургия! Скажи ему, дорогая, что мы его тоже любим. Наш золотой мальчик! Дориан закатил глаза: — Передай вашему дряхлеющему гению, что его любовь всегда выражалась через манипуляции и аренду душ. Но я признателен за признание. Эмма уже не сдерживала улыбку. Дориан тихо добавил: — И всё же… приятно, когда рядом есть тот, кто помнит.