Лебедь в чернилах 🦢

«ᛇ» — Эйваз (Eihwaz) Смысл руны: порог, переход, рискованный выбор, необратимость, связь между мирами, между жизнью и смертью, между судьбой и волей. Эмма стояла перед деревянной дверью особняка мэра Реджины Миллс — дверью, которая выглядела больше порогом между двумя мирами, чем просто входом в дом. Эйваз. Переход. Риск. Путь, который выбираешь сам. Она знала — стоит постучать, и всё дальше будет иначе: линии, которые ещё можно было бы стереть, пересекутся, и вытруть их будет невозможно. И всё же — рука сама поднялась. Не любовь ли это? Та, что делает слепым к последствиям, но ясным к выбору? Эмма знала, что Реджина опасна. Знала, что эта женщина умела уничтожать противников и любить так же яростно, как ненавидеть. Но отступить она не могла. Тук-тук. Коротко, без дрожи — как будто внутри не бушевала буря. Несколько секунд — тишина. Потом щёлкнул замок, и дверь распахнулась. Реджина стояла в проёме — тёмные волосы, высоко поднятый подбородок, бокал чего-то янтарного в руке, взгляд внимательный до болезненности. — Мисс Сван… — сказала она так, будто ожидала Эмму весь вечер, но собиралась деликатно изобразить удивление. — Не думала, что вы посмеете. — Я редко делаю то, что от меня ждут, — Эмма прошла взглядом по её лицу, задержавшись на губах, а потом — на бокале. — Можно войти? Реджина чуть приподняла бровь, будто взвешивая не сам вопрос, а его последствия. Потом тихо отступила назад, пропуская её внутрь: — Ты уже там, где хотела быть, Эмма. И дверь закрылась за её спиной — почти беззвучно, но так, будто отрезала обратный путь. В гостиной Реджины пахло корицей, яблоком и чем-то более терпким — магией, скрытой в воздухе. На столе уже стояли два бокала и открытая бутылка — не вина, а фирменного сидра Реджины Миллс, того самого, который никто в городе не решался назвать слабым напитком. — Я знала, что ты придёшь, — наконец сказала Реджина, разливая сидр. — Просто не знала, когда ты решишь переступить собственный страх. — Переступать страх у меня хорошо получается, — Эмма уселась на край дивана, будто готовая сорваться в любую секунду. Реджина протянула ей бокал и присела рядом. Не близко. Но достаточно, чтобы между ними возникла тянущая линия. — За что пьём? — спросила Эмма. Реджина замялась лишь на вдох. — За выбор, — сказала она и чокнулась с Эммой. — И за тех, кто его делает, несмотря на последствия. Губы Эммы тронула короткая улыбка. — За выбор так за выбор. Они сделали по глотку. Сидр был тёплым, острым, и будто ожил на языке, оставив лёгкую дрожь по позвоночнику. Магический — очевидно. Несколько секунд было тихо. Потом Реджина, совершенно «случайно», — Ты сегодня ходила с этим… Дорианом. — Мы искали руны, — спокойно ответила Эмма, даже не делая попытки оправдываться. Та спокойная интонация выводила Реджину из себя куда сильнее, чем если бы Эмма начала оправдываться. — Конечно. Руны, — протянула Миллс. — И он так “случайно” знает про каждую из них и так “ненавязчиво” оказывается рядом. Забавно. — Ты ревнуешь? Тон был мягким. Почти игривым. Почти. И от этого Реджина вспыхнула. — Я не ревную. Мне просто интересно, почему человек, которого мы почти не знаем, получает твоё доверие так… легко. — Интересное слово — “мы”, — заметила Эмма. — Такое ощущение, что между нами было что-то до того, как я сюда приехала. Реджина резко отвела взгляд к бокалу. — Возможно, было. Возможно — нет. Не все воспоминания обязаны жить на поверхности. Но раздражение вернулось, упираясь в более конкретную боль: — И всё же — ты с ним слишком… согласована. Словно вы заранее всё отрепетировали. Он на тебя смотрит так, будто ты ему что-то должна. А ты… даже не пытаешься это скрыть. — Ты видела, — спокойно сказала Эмма, — что он делает с рунами. Я — тоже. Но пока не могу объяснить словами. И пока он не угрожает городу, он — полезен. Слово «полезен» ударило сильнее, чем если бы она сказала «дорог» или «важен». Реджина почувствовала, как сидр в её бокале дрогнул — магия в её крови отреагировала быстрее, чем мысли. — Полезен… — повторила она. — То есть это исключительно профессионально? — А что ты хочешь услышать? — спросила Эмма. Реджина сделала ещё глоток — больше, чем требовалось. — Я хочу услышать правду. Не так сложно. Эмма смотрела на бокал в руке, будто в нём можно было прочитать ответ. Но там был только янтарный блеск и её отражение — не слишком смелое, не слишком честное. — Правда… — сказала она и медленно выдохнула. — Правда в том, что я пытаюсь понять, что со мной происходит. И это не про Дориана. Реджина не шелохнулась. Она умела быть неподвижной — как хищник, который ждёт, когда добыча сама сделает шаг. — Тогда про что это? Эмма подняла глаза. И всё внутри у неё дернулось — от того, как смотрела Реджина. Прямо. Не моргая. Слишком близко. Слишком живая. — Про тебя. Брови Реджины едва заметно дрогнули, но она не перебила. — Я… не знаю, когда это началось, — призналась Эмма. — Я знаю только, что когда ты смотришь вот так… — она едва не рассмеялась от собственной беспомощности, — …я перестаю нормально думать. Реджина приподняла подбородок, но в голосе не было триумфа — только напряжение: — Ты не выглядишь как человек, который легко теряет контроль. — Я не теряю контроль. — Эмма замолчала. — Кроме этих случаев. Она сделала глоток. Потом второй — чтобы не дрожать. — И это пугает тебя? — Да. Ответ был быстрым. Честным. Бесстыдным. Реджина наклонилась чуть ближе — не касаясь, но приближаясь настолько, что между ними остался всего вдох. — Почему? Эмма сглотнула. Наконец произнесла: — Потому что я знаю, какой вкус у твоих губ. Тишина в комнате взорвалась — но молчанием, не звуком. Реджина моргнула лишь один раз — медленно. Остальное оставалось неподвижным. — Ты вспомнила? — Нет, — прошептала Эмма. — Это хуже. Я не помню. Я просто знаю. Реджина закрыла глаза всего на секунду — как от удара. Когда она снова посмотрела, голос стал ниже: — Ты уверена? Эмма выдохнула, чуть дернув плечами — будто ей стало холодно: — Да. И это раздражает. И пугает. И… — она сжала бокал в пальцах — …когда ты была рядом в лесу, когда спорила с Дорианом… я… хотела тебя поцеловать. Это звучит безумно, но это пришло так естественно, что я едва совладала. Реджина не улыбнулась. Не удивилась. Не отшатнулась. Она просто сказала: — И Киллиан? Короткий удар. Точный. Эмма опустила взгляд. — Киллиан… — долгий, горький вдох. — Мы давно не… то. Он думает, что мы всё ещё пара. А я… она качнула головой — …я не могу. — Из-за меня? — тихо, но без самодовольства. Эмма подняла взгляд. — Из-за правды. Пауза. Потом — самое страшное: — Я не могу целовать его и притворяться, что это он. Потому что это не он. Реджина сидела неподвижно. Только пальцы чуть сильнее сжали ножку бокала. Эмма добавила почти шёпотом: — И мне пришлось признать это хотя бы самой себе. — А ему ты скажешь? — Я должна. — и тут голос впервые сорвался. — Но мне страшно. Потому что если я скажу — я уже не смогу спрятаться. Ни за ним, ни за долгом, ни за городом. Реджина медленно подалась вперёд, и её голос стал почти тёплым: — Страх — это цена за переход. Эйваз, верно? Эмма вдохнула резко. Она поняла, что Реджина тоже читает руны. Тоже знает. Тоже делает выбор. — Мы обе на пороге, Эмма, — сказала Реджина. — И назад уже не будет. И это была правда. Без магии. Без метафор. Просто правда. Эмма держала бокал так, будто он мог стать щитом, но в какой-то момент просто перестала в него вцепляться и поставила на стол. Ладонь осталась пустой — и открытой. Она выдохнула: — Я не знаю, как долго это… начала я чувствовать, видеть, помнить… — как это всё работает. И честно — мне уже всё равно. Голос впервые дрогнул, но она не отступила. Она всмотрелась в лицо Реджины — внимательно, как смотрят перед прыжком. — Но я уверена в одном на сто процентов. Пауза была короткой, но в ней было всё: риск, стыд, освобождение, и то самое «обратно нельзя». — Я люблю тебя, Реджина Миллс. Реджина резко вдохнула — не громко, но так, словно кто-то стянул ей корсет внутри. А Эмма продолжила, уже без дрожи: — И это самые правдивые слова, что я сказала за всё наше… возвращение назад, как бы странно это ни звучало. Я в этом уверена. Я не предполагаю, не сомневаюсь, не выстраиваю логики. Я просто знаю. Тишина после этого была пугающе мягкой. Реджина медленно поставила свой бокал рядом с её — аккуратно, почти осторожно. Затем подняла глаза — и в них, впервые за весь вечер, не было ни контроля, ни сарказма, ни обиды. Только уязвимость. — Я не просила, чтобы это было легко, — сказала она едва слышно. — Я никогда не обещала, что со мной будет просто. Эмма улыбнулась — тёпло, горько: — Я бы не влюбилась в кого-то простого. Это выбило у Реджины воздух. Она осторожно вытянула руку — но не коснулась. Её пальцы зависли рядом, как вопрос без ответа. — Ты ведь понимаешь, что после этих слов обратно не будет? Ни тебе, ни мне. — Я понимаю, — кивнула Эмма. — И я не хочу обратно. Теперь уже Реджина улыбнулась — так тихо, словно на мгновение перестала быть мэром, королевой, злодейкой, матерью, политиком. Осталась только женщина. — Тогда оставайся, — сказала она почти шёпотом. — Хотя бы сейчас. И это был не приказ. Это было приглашение. Приглашение прозвучало просто и без театральности — и от этого стало ещё тяжелее. Эмма кивнула и осталась. Она сняла куртку, повесила на спинку стула, и этот маленький бытовой жест был почти громче признаний — так делают только те, кто не убегут через минуту. Реджина прошла на кухню — просто чтобы уйти на секунду, собрать лицо, спрятать дрожь в руках. Открыла бутылку, достала яблочный пирог “случайно” оставшийся с утра, достала тарелки как будто они были просто посудой, а не оправданием для ещё десяти минут рядом. Когда она вернулась, Эмма сидела уже не на краю дивана, а чуть глубже — не полностью, но на полшага ближе к дому, чем к двери. — Пирог? — спросила Реджина, ставя на стол. — Без магии. Почти. — Ты же знаешь, что я откажусь, — усмехнулась Эмма. — Знаю, — Реджина села напротив. — Но я надеялась, что ты хотя бы попробуешь. Эмма взяла кусок. Наконец взяла. Это был не пирог. Это было примирение. Признание. И предложение жить, а не бежать. Было тихо. Не давяще — тепло. Потом Реджина нарушила тишину не ревностью, не язвительностью, а самым честным вопросом: — Когда ты поняла? Эмма побарабанила пальцем по бокалу. — Когда я перестала спорить с тем, что помню. — Ты не помнишь, — отрезала Реджина слишком быстро. — Магия убрала… — Магия убрала доступ, — перебила Эмма. — Но не содержание. Реджина замерла. — Я знаю вкус твоих губ. — сказала Эмма тихо, без дрожи. — Я не помню обстоятельства. Не вижу момента. Но вкус — знаю. Это… пугало меня. Она посмотрела на свои руки, как будто там могла найти объяснение. — А ещё хуже было то, что… когда ты на меня смотришь так… — взгляд поднялся на Реджину — …я теряю себя. Полностью. Не потому что ты сильная, или умная, или невероятная — хотя всё это правда. Она сглотнула. — А потому что с тобой я перестаю защищаться. И мне страшно. Потому что я не умею так. Я умею бороться. Спасать. Спорить. Но не сдаваться. В воздухе что-то дрогнуло. Не магия — доверие. — И мне было страшно сказать Киллиану, — призналась она впервые вслух. — Потому что мы давно не… мы давно не пара. Мы просто… соседствуем. Он хочет любви. А я — не могу давать её, когда каждую ночь рядом со мной лежит человек… а я думаю о другой. Это резануло. Живо. Жёстко. Без пафоса. Реджина опустила взгляд на стол. Не чтобы избежать — чтобы выдержать. — Киллиан… — начала она, но Эмма подняла руку. — Не надо защищать его. Он сильный. Он разберётся. Но я больше не могу жить там, где я не люблю. Это нечестно. Для него. И для меня. Пауза. Реджина подняла глаза. И впервые за весь разговор — спросила не как мэр, не как королева, не как мать. А как женщина: — А со мной ты могла бы? Это был вопрос о будущем. Без прикрас. Эмма долго не отвечала. Не из жестокости — из уважения к весу вопроса. — Да, — наконец сказала она. — Могла бы. Уже могу. Я просто… учусь не бежать. Реджина выдохнула — словно держала воздух несколько лет. Она встала, подошла к шкафу, открыла верхнюю полку и достала другую бутылку — тёмно-янтарную, запечатанную магией. Поставила на стол. — Этот сидр я открывала только два раза в жизни, — сказала она тихо. — Оба раза — по особому поводу. Эмма подняла бровь: — А третий? Реджина посмотрела ей прямо в глаза: — За рискованные выборы. И за тех, кто перестаёт бояться последствий. Она наливала им сидр и не дрожала — рука была твёрдой, как подтверждение решения. Они подняли бокалы. — За выбор, — сказала Эмма. — За разговор, — добавила Реджина. — И за честность, — закончила Эмма.