Сломанная химера

***

«Она умерла за два года до того, как её убили. В тот день, когда её впервые назвали «Джейн». Когда ее привычный мир изменился.»

      Джейн — одна из многих молодых девчушек, живущих в серых и мрачных улицах Гавани. Она не благородная леди, не служанка, даже не дочь торговца рыбы у причала. Она обычная сирота; выжившая в грязных и шатающихся стенах приюта, пережившая разные страшные вещи и потери, но, к сожалению, хворь унесла ту Джейн уже давно. Она сейчас и не совсем та Джейн, которой та была года два назад. Бледные кулаки сжимаются, когда очередной клиент слишком сильно «старается», доставляя ей совершенно ненужную боль.       Когда она впервые открыла глаза, то подумала, что ее фантазия сыграла с ней злую шутку. Она же просто слишком впечатлительная: пересмотрела сериалов, перечитала книг в средневековом сеттинге и теперь обшарпанные улицы ей даже снятся. Нос тогда до слез прожгло жуткой вонью — отходами, помоями и чем-то более жутким, о чем она узнала только потом, проживая эту отвратительную жизнь, без возможности проснуться.       Очередной толчок отозвался пронзительной и резкой болью — она почти не ощущала себя «там». Слёзы скопились в глазах, размывая старый, обветшалый потолок. Пахло потом.       Она же была не обычной девочкой из Блошиного конца! Она была попаданкой — в голове гудели будущие хроники мира, личности, знания, но все эти ошмётки воспоминаний, болезненно, даже жёстко, разбивались на тысячи осколков, когда ей приходилось голодать, сжимать холодные онемевшие пальцы и дрожать ночами, ощущая себя грязной, ненужной и забытой. Джейн не была красоткой, но все же ее взяли в бордель — та пришла туда от отчаяния, когда есть стало совсем нечего. Она ощущала себя совершенно обманутой.       Разве ее занесло сюда, в этот жестокий, мерзкий мир, со всеми ценными знаниями, со всеми важными воспоминаниями, только ради того, чтобы она стала шлюхой на конце улицы? Чтобы сейчас ей было так резко больно, до мурашек в глазах?       Джейн верила, что ей уготована судьба лучше — намного счастливее, чем та, в которой она существует сейчас — заплаканная, под каким-то жирдяем, пытающаяся отработать кусок твёрдого и неаппетитного хлеба. Эти желтоватые простыни напоминали Джейн слишком далёкое, почти забытое под слоем грязи, светлое солнце, которое ласково грело ее лицо, играло в волосах и вызывало искреннюю и такую радостную улыбку.       От очередного толчка из глаз вытекла слезинка, впитавшаяся в тонкую и грубую жёлтую простынь. День продолжался, а дождь не собирался прекращаться. Солнце почти не светило на таком же блеклом, как весь мир вокруг, как каждая деталь в чёртовой Гавани, и жестоком небе. Вторая слезинка затерялась где-то в ее кудрях.

***

      Когда она увидела «его» — то сразу поняла, что ее ад закончился. Все же знают привычный сюжет всех любовных историй? Она — попаданка, она — его судьба, раз прибыла именно в этот мир и прошла через все эти испытания и страдания. Она знает его — Эймонд Таргариен, высок и статен, красив до слез и такой притягательный, что ее бедное сердце стучит в ушах, вызывая лёгкую дрожь в руках. Он смотрит на нее своим невозможным и таким необычным глазом, а она чувствует готовность разрыдаться от облегчения — эта история точно будет с счастливым концом. Иначе в таких сюжетах и не бывает.       Он смотрит долго, пронзительно и слишком непонятно — Джейн немного мнётся от неловкости: она же совсем не красавица, похожа на мальчишку со своими большими глазами и короткими кудрями волос.       Эймонд рассматривает ее слишком безучастно, что вызывает лишь стыд: она настолько посредственна?..       Бросая короткий взгляд в сторону владельцы борделя она не замечает мимолётную тень брезгливого отвращения на идеальном лице. Не замечает колкость фигуры, слишком увлечённая рассматриванием привлекательного профиля. Но порой даже такая маленькая ошибка, мимолётная делать, меняющая весь контекст — становится фатальной.       — Ее ко мне. — он разворачивается, скрываясь в соседней комнате для посетителей с ее любимыми жёлтыми простынями. Сердце замирает, прежде чем сорваться в бешенный ритм. Это ее шанс.       Она следует за ним, перебирая от волнения пальцы. Сейчас все решится — жизнь пойдет вверх или она останется в этих убогих, пропавших потом стенах. Она входит, начиная свою приевшуюся работу: она отчаянно старается вывернуться получше, показать себя с самой наглядной стороны. Заставить выбрать ее.       Он смотрит все также: пристально и долго, с какими-то странными и непонятными для нее эмоциями. Она пытается себя утешить, что это что-то хорошее, но отчаянное понимание проигрыша заставляет ее стараться все лучше, пытаться запомниться и загореться слишком сильным энтузиазмом — излишним обычно, но сейчас таким пылким, таким страстным, что она ждет его реакции, как приговор в суде: понравилось или нет? Не может не понравится, в самом деле…       Он притягивает ее ближе — Джейн чувствует радостный, даже восторженный триумф, смешанный с таким облегчением, что физически становится легче дышать. Но дальше вдыхать сладкий воздух ей почему-то не дали…       И возможно, если попытаться понять, где была та грань, что сдерживала его губительные желания — о мести и расплате, которую совершенно случайно перешла она и другие девушки десятки раз, стараясь выжить в этом страшном и жестоком мире, отчаянно цепляясь за богатого любовника… Если попытаться подумать: «А можно ли было всё исправить?» — то каждый, конечно, найдёт свой ответ. Может, более правдивый, а может, именно тот, который устроит только вас.       Но я всё же постараюсь дать свой: может, будь они в современном мире, а не в дремучем средневековье, живя свои жизни без такой жестокости и без такой боли, то Эймонд Таргариен был бы немного другим. Возможно, он обратился бы за психологической помощью. Случись в том тихом мире тот ужасный инцидент…       Возможно, он бы получил то необходимое, чего не хватало ему сейчас, в этом дешёвом борделе, на этих желтоватых простынях. Чего не нашёл он в ней и в сотнях других, согрешивших лишь раздражающим сходством с Люцерисом Веларионом. Чего не нашёл он в её обнажённом теле, в её лоне, в её спутанных тёмных волосах — похожих на пряди наглого мальчишки, переливающиеся под тёплым светом факелов, когда эта грязная семейка с его блудницей-сестрой приезжает в Гавань.       Что Эймонд не нашёл в глазах этой юной шлюхи, смотрящих на него с отчаянным страхом.       А может, это и было именно тем, что искал он в этих третьесортных борделях. Каждый раз думая, что сдержится и просто слегка выпустит пар.       Но когда его крепкие руки сжимались на её горле, когда она пыталась спастись, сдирая ногти в кровь, когда одинокая слезинка скатилась по её щеке, а испуганные карие глаза смотрели на него с мольбой — он улыбался.       Он точно нашёл то, ради чего вообще пришёл в этот бордель. Ради чего искал людей, похожих на тринадцатилетнего мальчика Люцериса. А когда она безвольно упала на ещё горячие простыни с этими раздражающими желтыми разводами — он заворожённо наблюдал за этим сломанным телом, с трудом сглатывая вязкую слюну. Телом, так похожим на мерзкого бастарда!..       Если не вглядываться, если поверить, что это он, то где-то в душе Эймонда становилось очень легко и просто. Так хорошо, что каждый раз он повторял эти мгновения отомщения, стерпля настороженные взгляды деда. Возможно, Отто подозревал о его способах притупить ненависть к клятому ублюдку, но лишь строго поджимал губы, скорее всего, просто стараясь надеяться на его разум.       Эймонд уйдёт из борделя совсем скоро, скрываясь под тёмным капюшоном от черни Гавани. Он не вспомнит ни лица девушки, ни её имени. Не будет даже думать о ней — забудет, как только подошва кожаных сапог переступит порог борделя.       Он вечно будет помнить только Люцериса — мерзкого и неправильного. Плод лжи и измены. Эймонд будет молиться Семерым, прося за себя и свою правильную семью. Прося о защите и милосердии богов для их правых замыслов и столь же твёрдых и естественных прав на Корону и на все Семь Королевств.       Он даже не допустит мысли о какой-то убитой безродной шлюхе, забывая о ней, спокойно идя из борделя к замку.       Он будет жить, может даже счастливо и размеренно, наслаждаясь крепким вином и свежей дичью, расхаживая и дальше по борделям, неосознанно ища только «неправильных» — похожих на Люцериса. Но этот незакрытый гештальт под именем юного мальчишки-бастарда, который стал частью его сути, его разума и его души, — будет с ним всегда. Как и испуганные глаза цвета грязи, желавшие жить и просившие его тогда остановиться в том борделе.       Единственное, что он будет помнить о ней: она — не Люцерис. К его сожалению, это были не глаза этого бастарда. Это не мальчишка пытался освободиться, это не он смотрел на него, и не он был задушен как бродячая шавка. Умерла в тот день она, а не Люцерис.       Что, впрочем, не спасло его от пасти разгорячённой Вхагар.