Угольное солнце.

      Ральф всегда выбирал бегство. Но это не было избеганием в привычном понимании. Р Первый не боялся ответственности, не опосался за сохранность собственной жизни, не отказывался даже от самой сложной работы. Нет. Он никогда не убегал от внешних раздражителей. И в этом была его главная ошибка. Нужно было бежать ещё после окончания педагогического, куда-нибудь в торговлю или охрану, по стопам многочисленных родственников, для которых образование – чистая формальность для перестраховки. Нужно было бежать до того, как его нога перешагнула порог Дома, тем самым навечно сковав его невидимыми цепями.       Ральф всегда выбирал бегство. А бежал он от самого себя. От своих чувств, мыслей, желаний. Для него нет и никогда не было ничего страшнее, чем быть честным с самим собой. Поэтому он всегда нагружал себя работой до отказа, занимая голову чем-угодно, лишь бы не возвращаться к бесконечной внутренней рефлексии, что пожирает его день ото дня. Ральф бежал после той злополучной ночи, проведенной с Большой Птицей. Стервятник был слишком поглощен горечью утраты и попытками разрушить всё и всех, в том числе себя, чтобы увидеть едва заметное золотое сияние. Но Р Первый этого никогда не забудет. Не забудет ужас, поселившийся в его душе и преследовавший его ежесекундно.       Ральф бежал, когда умер Лось. У него больше не оставалось якорей для того, чтобы существовать в пестрых стенах Дома. Он сбежал, трусливо поджав хвост, оставляя позади воспоминания, золотое свечение и окровавленное полотенце. По крайней мере, ему хотелось верить, что это остаётся позади. С того момента не прошло ни дня, когда бы Ральф не думал о Доме. Словно магнитом, его тянуло обратно, и чем больше он противился этому, тем сильнее было это внутреннее разрывающее желание вернуться. Дом не хотел отпускать его. Или же кто-то другой отчаянно желал возвращения воспитателя? Ральф заглушал эти мысли в алкоголе и сигаретах, в лицемерных улыбках за торговой лавкой и в глухом эхо шагов заброшенного предприятия.       Ральф сменил не одно место работы, кочуя от лавки к лавке, от склада к складу. Везде его встречали одним и тем же: равнодушием окружающих и неутихающей болью внутри. Он пытался завести отношения, найти утешение в чужих объятиях, но каждый раз впечатывался лицом в стену, размаживая череп и дробя зубы о серый бетон. Ничто не могло заполнить ту пустоту в душе, оставшуюся после ухода из Дома. Алкоголь притуплял чувства, но потом они возвращались в траекратном размере, сигаретный дым застилал разум, но не давал ответов. Ральф чувствовал себя загнанным в угол зверем, готовым броситься на любого, кто попытается приблизиться. Он почти сошёл с ума, готовый биться о стены, грызть штукатурку и царапать собственную плоть, словно это поможет освободиться от внутренних стенаний. Чем дольше он пытался избегать Дом, тем хуже ему становилось. Тем больше его отрывало от реальности. От Наружности.       И однажды он ясно понял – бежать некуда. Все перепитии дорог вели обратно к тому месту, которое он так отчаянно пытался забыть. Он стоял на окраине города, докуривая восьмую сигарету на полузаброшенной остановке, а вдалеке виднелся силуэт Серого Дома. Сердце в груди бешено колотилось, так и наровив сломать ребра, вылетев на свободу, и разбиться о потресканный асфальт. Ральф знал, что обязан вернуться. Иначе и быть не может. Иначе он окончательно лишится рассудка, если ещё не успел истратить последние крупицы разума.       Дом ждал его. Стены были расписаны кривыми «Р1»: иногда для них выделялись чистые участки штукатурки, а иногда они липли к старым надписям, перекрывая их. Ральф вчитывался в каждую строку, словно они могли подарить ему ответы на все вопросы, что теснятся в голове. И ещё, совсем немного, он пытался найти в этих надписях мелкий кривой почерк с угловатыми линиями. Почерк, что он узнает из тысячи.       Его комната, на первый взгляд, осталась прежней: пыльный диван, потрепанный и немного поломанный, тяжёлый дубовый стол, что, казалось, стоит здесь ещё со времен основания Дома, скрипучий стул, вместительный шкаф и осколок разбитого зеркала на стене, которое он так и не заменил, хотя долгие годы планировал заняться этим в свой выходной. Даже настольная лампа и та осталась на своём месте. Но было кое-что, чего он явно не оставлял перед уходом, а именно – два маленьких суккулента в керамических горшочках. Сердце болезненно замерло. Суккуленты. Кто посмел нарушить эту личную, выстраданную пустоту? Ральф знал ответ, еще не успев до конца обдумать вопрос. Стервятник. Только он мог решиться на подобную дерзость, только у него были ключи от всех дверей Дома, только он таким странным образом выражал безмолвное признание. Золотое свечение, которое Ральф так отчаянно пытался забыть, вспыхнуло в памяти с новой силой, опаляя все вокруг.       Он медленно подошел к одному из горшочков и коснулся ещё влажных иголок. Ничего. Лишь привычная тяжесть бытия, что давила со всех сторон. Отчаяние накатило с новой волной. Неужели все это – лишь плод больного воображения? Неужели он всё же сошел с ума настолько, что приписывает себе чувства, которых никогда и не испытывал? Ральф закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Он должен быть уверен. Второй суккулент, как последняя надежда стоял рядышком. Он коснулся его кончиками пальцев, задержав дыхание. По-прежнему ничего. Хотя, ничего и не должно было произойти, ведь это всего лишь растения. Ральф раздраженно выдыхает и хватается за волосы, оттягивая отросшие пряди. Вдруг, за спиной послышался тихий кашель.       В дверях стоял Стервятник. Его лицо было измученным, а глаза – полными надежды. Он молча смотрел на Ральфа, и в этом взгляде, как будто, было все и одновременно ничего. Ральф знал, что бежать больше некуда. И впервые он этого даже не хотел. Ральф замер, не зная, что сказать. Слова застряли в горле, словно комок шерсти. Он так долго избегал этого момента, так отчаянно пытался вычеркнуть Стервятника из своей жизни, что теперь, когда тот стоял перед ним, он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Больше не было смысла прятаться за маской безразличия и отстраненности, не было смысла губить организм алкоголем и сигаретным дымом.       Стервятник сделал неуверенный шаг вперед, и Ральф невольно отшатнулся, опуская взгляд. Большой Птице хватило этого движения, чтобы понять – страх никуда не делся. Он остановился, как вкопанный, боясь спугнуть ускользающее мгновение. Тишина в комнате, плотная и гнетущая, давила, словно тонны бетона. Ральф собрал в себе осколки смелости и снова посмотрел Стервятнику в глаза, ощущая, как проваливается земля из под ног. Он увидел в них столько боли и тоски, что его сердце сжалось в болезненных спазмах. – Так и знал, что Вы вернётесь. Дом так легко не отпускает тех, кого принял, – голос Стервятника прерывает общее молчание. – Я ждал Вас. – Я знаю.       Ральф протягивает руку, дрожащими пальцами касаясь щеки Большой Птицы. И в ту же секунду комнату озарило мягкое золотое сияние. Оно исходило от места их прикосновения, постепенно распространяясь по всему телу. Ральф почувствовал тепло, которое проникало в каждую клеточку его существа, растапливая лед одиночества. Стервятник прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. Он ждал этого слишком долго, слишком долго пытался вернуть Ральфа: окружал себя этими «Р1», словно безумец, даже трость, и ту расцарапал, делая из этого своеобразный ритуал. Когда свет немного утих, он взял руку Ральфа в свою и прижал к своей груди, прямо над сердцем. Золотое сияние вспыхнуло с новой силой, затопляя комнату ярким, тёплым светом. Теперь Ральф знал наверняка: бежать больше некуда, да и незачем.       Он Дома.