Патруль запретных чувств

Илья был одним из лучших в полицейской академии, но и телом, и духом всегда казался слишком мягким. Во время практики по задержанию еле скручивал, и однажды ему чуть не вывихнули руку. Кирилл, старший брат и по совместительству преподаватель, ругался как на учёбе, так и дома: «Илья, ты должен быть жёстче!», «Илья, с тобой на службе никто церемониться не будет!», «Илья, ты уже не маленький!». Илья, Илья, Илья! Каждый день одно и то же. Сецко‑старший в очередной раз тяжело выдохнул, закатив глаза. В этом каждодневном выражении лица читались раздражение, злость и даже разочарование. Парень мечтал о полиции с самого детства и шёл наперекор всей семье с их «ты слишком хороший, Илюшка». Неужели полицейским может быть только бессердечная скотина? Кирилл подошёл к нему после занятий и отвёл к курилке. — Так, меня достала твоя мягкость. Завтра весь день с Кашиным на патруле, — отрезал брат, подзывая, видимо, того самого Кашина. — Это вот этот твой брат? — округлил глаза рыжий, подтянутый мужчина с сигаретой в зубах, выдыхая дым прямо в лицо Илье; а после, выкинув окурок, протянул парню татуированную руку, — старший лейтенант ППС, Данила Кашин, Центральный район Санкт‑Петербурга. Илья медленно моргнул, протягивая свою руку в ответ и неловко сглотнув. Даня сильно сжал чужую ладонь, затем достал ещё одну сигарету и закурил. Сецко‑младший смотрел на него, не отводя взгляда, не осознавая, что у него отвисла челюсть. Ещё чуть‑чуть — и слюни бы потекли. Хотя на такого мужчину грех не пойти. Рукава обтягивали подкачанные руки, рубашка натягивалась на спине, когда парень выпрямлялся, а прямые чёрные штаны подчёркивали ягодицы. Кашин подошёл к машине и забрал с переднего сиденья свою тёмную куртку с эмблемой «Полиция. МВД». — Завтра у этой машины в четыре пятнадцать утра должен быть, понял? — Данила ударил его в плечо кулаком, но парень молчал, -- понял? — А? — очнулся он, — да, понял! — До завтра, малыш. Илья оцепенел. Сердце, казалось, сделало сальто в груди, а челюсть вновь отвисла. Кирилл дал ему подзатыльник, после которого улыбка долго не сходила с его лица. Перед самым сном он вновь прокрутил этот диалог в голове, уткнувшись в подушку и краснея от «малыш», всплывшего в сознании. Кто бы что ни говорил — это самое милое прозвище из всех. Илья посмотрел на наручные часы: четыре часа четырнадцать минут. Даня уже стоял там, поглядывая по сторонам и широко улыбнулся, завидев ученика. Он откинул только начатую сигарету и пригласил Илью сесть в машину. — Малыш, я думал, ты опоздаешь, — будничным тоном сказал мужчина, пока в груди Сецко всё переворачивалось и скручивалось, а щеки не просто краснели, но и смешивались с цветом волос. Щёки багровели, пылая от смущения. — Я... — глубокий вздох, — никогда не опаздываю. К вам, лейтенант Кашин, точно не опоздаю, — лёгкая искра пролетела в салоне. Даня с вызовом посмотрел на парня, поджимая губы и складывая их в хитрую полуулыбку. Они ехали молча, но эта пауза вовсе не была неловкой — наоборот. Комфорт наполнял машину, пока тёплое, ненавязчивое июльское солнце заливало салон. Младший щурился, в то время как ухмылявшийся Данила натягивал очки. Лёгкая музыка помогала расслабиться. Илья поправил кольцо на большом пальце, покручивая его. Кашин аккуратно глянул и вновь улыбнулся. — Знаешь, что значит? — Знаю, — на секунду сердце застучало в ушах: либо всё хорошо и новый знакомый доброжелателен к геям, либо он гомофоб и Сецко — пиздец. — Молодец, — улыбнулся и хмыкнул, о чём‑то задумавшись. Страх не оправдался, или...? Молчание резко нависло, убив весь комфорт, царивший здесь ещё тридцать секунд назад. Ужасный испуг сковал, мешая думать о чём‑либо, кроме подкачанного тела рядом — тела, которое могло, из‑за одного факта, возненавидеть красноволосого. Кашин на особо опасном участке убрал руки с руля, потянувшись. Илья вздрогнул и обернулся на Даню, желая сказать о безответственности на службе, но, увидев грудь, так красиво подчёркнутую натянутой рубашкой, все мысли испарились. Он хотел отвернуться, но глаза не смогли оторваться, быстро моргая. Челюсть вновь отвисла, и слюна собиралась в уголках рта. — Нравится? —, склонив голову, спросил мужчина с доброй полуулыбкой на губах. Взгляд Ильи забегал, вернувшись к рукам. — А с татуировками можно разве? — быстро перевёл тему парень. — Ну... — Данила ухмыльнулся и облизнул губы от смущения младшего, — вообще нежелательно, — он почесал нос, — но, скажем так, у меня свои хитрости, — хихикнул он, явно что‑то вспоминая. — Сколько тебе лет? — Сецко округлил глаза, начав ими бегать; до этого, погружённый в свои мысли, он удивился собственной смелости и беспечности, — Вам? — исправился парень, — Вы просто очень молодо выглядите, а ведёте себя гораздо старше… в хорошем смысле, — «что я, блядь, говорю?» — пронеслось у него в голове. — Давай на ты, малыш? Я не такой уж и старый, мне 25. Илью снова ударило током от этого «малыш». Он тяжело задышал, медленно мотая головой, как собирался что‑то сказать. Машина остановилась. Кашин мотнул головой в сторону улицы и вышел. — Щас будем бухариков паковать, — он подошёл к какому‑то пьянице, который распивал прямо на Дворцовой площади. — Молодой человек, здесь нельзя распивать алкогольные напитки, — спокойно начал полицейский, пока за ним молча стоял Илья. — Так, — мужчина обернулся, пролив часть напитка на себя, — нет же никого... — По закону 20.20 КоАП, — медленно выдохнул Сецко, но алкоголик перебил его. — Да хуй я на ваши законы клал! Вы, блядь, на наши налоги живёте, суки! — он пошёл на младшего, замахиваясь бутылкой, но не успел ничего сделать. Кашин с силой завернул ему руку и опрокинул лицом вниз на асфальт. — На статью похлеще 20.20 наговорил ты себе, мужик. Илья весь день был с Даней и так и не понял, как такой мягкий, добрый и открытый мужчина может с такой жестокостью «паковать» нариков и алкоголиков. Но, кажется, у него наконец щёлкнуло: быть мразью по отношению к нарушителям закона и при этом оставаться хорошим человеком — реально. А ещё он понял, что Кашин очень сексуален, и не стоило особо пытаться противиться этому осознанию. Просто наблюдаешь за его ухмылками, за движением рук, за сигаретой в зубах, за его горящими глазами — глазами, которые изредка смотрят тем самым взглядом из‑под лба, от которого хочется рассыпаться прямо в машине. Старший подвёз Сецко, пожимая руку чуть дольше, чем нужно; затем проводил его взглядом, ненадолго задержавшись во дворе, знакомом с детства. Кашин не раз бывал здесь, когда познакомился с Кириллом, но никогда не забудет то, что произошло здесь задолго до этого. Воспоминания нахлынули с головой. Этот двор — десять лет назад. Тринадцатилетний Даня. Друг, чьё имя до сих пор неприятно вспоминать. Рыжий аккуратно берёт чужие руки в свои, смотрит в чужие глаза, в которых промелькнуло еле уловимое отвращение — то, что снится в кошмарах по сей день. Холод. Всепоглощающий холод в недружелюбно любящих глазах. Мальчик с силой отталкивает Кашина. Тот падает со скамейки, и злой голос шепчет прямо в ухо: «Исчезни, пидор, пока я всем не рассказал». Данила убежал и больше не возвращался в детский двор первого возлюбленного. Через знакомых он узнал, что тот переехал из Питера. Место с самыми дорогими детскими воспоминаниями наконец всплыло отдельно от страха встречи с тем самым мальчиком. Вернуться было страшно, а не вернуться ещё страшнее. Любопытство о судьбе двора распирало, и, забив на все предостережения мозга, он поехал туда. Ностальгическая слеза скатилась по парнишеской щеке, воспоминания о друзьях наполнили голову. Медленно он прошёл глубже и присел на площадке. Каждый сантиметр отдавался приятной болью в области груди, кроме той самой лавочки. Боль быстро сковала сердце, а спершее дыхание вкупе с застывшими слезами на глазах наполнило тело. Вспомнились и страх вновь влюбиться, и долгие раздумья перед признанием, и ненависть к собственной неизменной сути. В голове вспыхнули все те мысли — и о ненормальности, и о дискомфорте в собственном теле, и тот стыд за себя. Даня махнул головой, наконец очнувшись от болезненных воспоминаний. Он огляделся и завёл машину, быстро уезжая оттуда. Кашин немного завидовал спокойному Илье, который так легко, практически незнакомцу, косвенно признался в своей ориентации. Он знает значение кольца на большом пальце и не стыдится этого. Не стыдится себя. Не винит себя. Мужчина порадовался за нового приятеля, хоть и было немного обидно за себя; горько улыбнувшись, он унёсся из двора. *** Следующий день был ещё более комфортным. Даня продолжал называть младшего «малышом», поглядывая на его реакцию — на его постоянно бегавшие глаза, на глубокие вздохи, на руки, сжимающие кресло. Кашин каждый раз удовлетворённо улыбался, пару раз похлопал Илью по плечу, посмеиваясь и извиняясь. Краткое «да ничего» на выдохе говорило больше слов. С каждым днём они переходили к новым темам; Сецко перестал краснеть от малейшего флирта Данилы, даже отвечал, вызывая довольную улыбку у старшего. Прошло шесть дней из обещанных семи, не считавшихся официальной практикой, которую он потом и кровью выпрашивал у Кирилла; и, осознав это, сердце ёкнуло. Младшего весь день потряхивало: он с тоской смотрел на лейтенанта, понимая, что скоро вернётся в академию, и даже если повезёт и он будет служить в ППС, далеко не факт, что будет так же ездить с Даней. Так же комфортно обсуждать всё и вся, так же хихикать, так же чувствовать эту защищённость. После, приходя домой, устало падать на кровать и вспоминать день. Засыпать и просыпаться с мыслями о Кашине. Похоже, только в момент этой непонятной паники он понял, что чувства — далеко не дружба. Не просто интерес к новому человеку, не желание завести связи, не обычное приятное общение. Данила ему понравился: понравился уверенностью, разносторонностью, заботой и добротой лишь к нему, отношением, умением поддержать диалог. Эти взгляды, шутки, поддержка, отсутствие осуждения. Любое действие Дани было проходом в чужое сердце. Сецко не хотелось его терять. Погрузившись в эти мысли, он не заметил, как на глазах появились слёзы. Он отвернулся, и старший отметил, что тот молчит слишком долго. Непонятный, абсолютно иррациональный страх за нового друга прошиб, мешая думать. Кашин аккуратно похлопал младшего по плечу, без слов прося повернуться, но Илья ничего не сделал. Паника настигла старшего; он попытался развернуть его, но тот вырвал плечо, отчего Даня опешил, а, прислушавшись, уловил тихий всхлип. — Малыш? Ты плачешь? Что случилось? Я тебя обидел? — посыпались вопросы, на которые парень всё-таки обернулся. — Малыш, — мягко протянул мужчина, поглаживая красную макушку, — что ты? — Я... — горло пересохло, сердце сжалось, и он не смог продолжить, как бы ни хотелось. — Так... — Кашин глянул на часы. Около шести утра почти никого на улицах: школьники и студенты наконец отсыпаются, да и час пик со взрослыми, спешащими по делам, ещё не начался, — пристёгнут? — ежедневный вопрос впервые прозвучал так опасно. Данила вдавил педаль, резко набрав большую скорость — почти летел по пустым дорогам. Вскоре они остановились на небольшом полупустом поле, с которого из-за небольшой возвышенности открывался красивый вид на город. Парни вышли из машины; младший всё ещё с мокрыми щеками. Даня посадил его на капот, затем подсел рядом и вновь закурил. — Красиво? — Красиво... — протянул Сецко, хлюпнув носом. — Так почему ты, — держа в зубах сигарету, ненадолго задумался старший, — расплакался? — Я... эм... ну знаешь, — слёзы вновь наполнили глаза, и ком встал в горле. Он протянул руку к пачке сигарет Кашина, и тот, недовольно вздохнув, всё же дал одну; Илья поджёг и закашлялся, носом втягивая горький дым. — Я... — он с силой сжал горящую палочку в руке, сфокусировал на ней взгляд, затем приоткрыл рот и, потерянно хмыкнув, начал смотреть куда-то вдаль. — Не знаешь, как сказать? — по-доброму смеясь, спросил мужчина, затягиваясь, - давай я первый? Я не хочу потерять тебя. Младший резко поднял взгляд на голубые глаза. Одна слеза вновь намочила щёку, губы задрожали, но, будто приближающейся истерики было мало, он продолжил: — Ты первый человек, с кем мне так комфортно на службе. Никогда и ни с кем не был... по крайней мере здесь. Это место было лично моим, но... — он поднял глаза и хихикнул — щас тоже расплачусь, — посмеялся, и, когда слёзы отступили, продолжил, — но я очень хотел показать это место именно тебе. Ты правда особенный. Ты первый, кто так легко стал мне близким. — Сигарета кончилась, и теперь делать паузы было намного сложнее. — Я боюсь потерять тебя, потому что знаю, что мы можем... — внезапная паника накрыла, замыливая взгляд, — мы можем... мы можем... — Мы можем дружить? — Мы можем дружить. Что-то внутри Дани надломилось, ковыряя старую рану. Рану прямо на сердце. Он ведь почти смог признаться в чувствах, но нет. Теперь мучиться, смотреть, как у него появляются счастливые отношения, зная, что с ним было бы лучше. Если бы чувства не были взаимны, парень хотя бы оборвал бы все связи, и они больше никогда не увиделись бы, как с тем мальчиком из далекого прошлого. Но нет. Они будут дружить. Дружить ровно до момента, когда начнутся отношения у Ильи. Каждый раз одно и то же. Сценарий такой «дружбы» выучен наизусть. Может, плюнуть на всё и признаться? Нет. Терять теперь слишком страшно. Он ведь хочет общаться. Значит, будут — пока не придёт время. — Или... мы можем быть вместе. Сердце забилось чаще. «Он правда сказал это?» — подумал парень. «Нет, это слишком хорошо» — набатом билo в голове, но Даня забил на мысли, резко развернулся и жадно впился в чужие губы. Поцелуй был соленым от слёз и сладким от удовольствия. Руки Ильи нашли татуированную ладонь, сжимали её, поглаживали большим пальцем с аккуратным кольцом. Металл вызывал мурашки на чувствительной коже, но прерывать не хотелось. Губы Сецко податливо приоткрылись, и поцелуй стал ещё более чувственным. Данила слегка покусывал чужие, мягкие, такие родные и любимые губы. Это был первый и самый грустный их поцелуй. — Да, — отстраняясь, прошептал Кашин, рукавом подтирая и свою, и чужую щёки, легко кивая, — быть вместе. Сецко улыбнулся, и они вновь поцеловались. На этот раз более мягко, не так, словно от этого прикосновения зависит их жизнь, а так, словно они подписывали друг друга на вечную любовь, царящую в этой полицейской форме и рыжих волосах. Время подходило к восьми, и Даня всё же поднял ещё одну тему, которая ужасно его волновала. — Малыш, почему ты такой нежный с задержанными? — Я... — улыбка тронула губы от прозвища, — я хочу быть хорошим полицейским, но... неужели нужно быть злобной мразью для этого? — прыснул он, - я, знаешь, хочу верить, что смогу быть хорошим копом и без ненависти ко всему, что движется и не движется. — Я согласен, но взять, например, меня. Я же не злобная мразь? — голубые глаза опустились на красную макушку, яростно крутившуюся из стороны в сторону, - только с хорошими людьми нет, а на службе не бывает хороших. Каждый, я повторяю, каждый, с кем мы взаимодействуем на работе - плохой. Они нарушили закон так или иначе. И вот вопрос: зачем мне хорошо относиться к тем, кто отвратительно себя ведёт по отношению ко мне? Или к моим коллегам, или к моим близким. Хотя, ты, наверное, заметил, что с теми, кто спокойно себя ведёт, я мягче, потому что нарушать — все нарушали, но относиться к «мусарам» плохо, потому что они «мусоры» — я порицаю несколько сильнее. Я не могу уважительно общаться с теми, кто не уважает то, что для меня важно. Понимаешь, малыш? — Я... думаю, да, понимаю, — неуверенно сказал он. — Давай так: ты сегодня пересилишь себя и будешь вести себя по отношению к ним как «злобная мразь», «беспощадная тварь», «жестокая козлина» или как ты ещё называешь таких как я, — он улыбнулся. — «Бессердечная скотина», — улыбка тронула и губы Ильи, — хорошо, хорошо, я попробую. *** Машина завернула на центральную улицу, где им сразу попался алкоголик. Он держал одну бутылку в руке, а вторая лежала рядом, разбитая. Рыжие переглянулись и пошли к нему. Завидев двух полицейских, мужчина разозлился и стал шагать назад, но споткнулся и упал. Данила подошёл вплотную, затем отошёл, пропуская младшего. Илья наклонился к нему, жестом показав, чтобы тот завернул ему руки за спину. Пьяница взбесился, подпрыгнул, схватил разбитую бутылку и налетел на Сецко. Но тот не растерялся, легко скрутил его, опустив лицом в асфальт. Только сейчас Кашин понял весь его скрытый потенциал. Теория на отличном уровне не даст таких плодов, значит, он и практику отрабатывал, реже конечно, но отрабатывал, просто не на живых и знакомых людях, в той же академии. *(включите «Bad Boys — 2rbina 2rista»)* — Я ведь хотел по-хорошему. Вы имеете право хранить молчание, — грубо сжимая чужие запястья, цедил парень, — всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы понимаете свои права? — мужчина молчал, и Илья чуть грубее свернул запястья, - я спрашиваю: вы понимаете свои права? — Да принимаю я! Бешеный, — шепотом добавил мужчина, поднимаясь с помощью полицейских. — Хочешь ещё и «оскорбление сотрудников полиции при исполнении» получить? — сузив глаза, ухмыльнулся младший. Алкаша погрузили в машину, и Даня наконец что-то сказал: — Хорош! — он похлопал по плечу, сверкая улыбкой. — Хорошая из тебя «бессердечная скотина» оказывается, — он прыснул, а после получил несильный удар кулаком в плечо. Он огляделся — улица почти пуста. Подошёл к Илье и опустил руки на чужой живот, щекоча нежную кожу. — Подахуел ты, малыш, — хихикнул мужчина, не прекращая пытки. — Понял! Понял! — смеялся Сецко, выворачиваясь, словно змея. Кашин прижал его к машине, поднял чужие руки над головой и, быстро поцеловав такие желанные губы, всё же отпустил. Весь день они провели как «бессердечные скотины», и было бы ложью сказать, что Илье не понравилось. Он искренне кайфовал, наконец раскрыв всю свою тёмную суть. — Стоять! Полиция! — яростно кричал он, догоняя каких‑то подростков, рисующих граффити, хотя пару дней назад бежал не так охотно, потому что «ну дети же». Конечно, особой жестокости по отношению к несовершеннолетним он не позволял — да и не особо хотелось, — но поймать всё же поймал. — Малышня, что за беспредел? — цедил он сквозь зубы, аккуратно надевая наручники. — Давайте номера родителей или опекунов. Они должны быть уведомлены немедленно и участвовать в деле с первого допроса, так что по‑быстренькому, ребят, — ухмылка тронула его губы, когда в глазах подростков заискрил страх. — Да, ребята, нарушать закон, даже административку, — чревато. Когда они разобрались с детьми, поехали снова патрулировать и поймали вора, выносящего около десяти украшений прямо на себе. И вновь он побежал, лишь завидев полицейскую машину. Илья быстро вылетел, устремляясь за грабителем, а вскоре к нему присоединился и Даня. Они словили его, когда тот забежал в, видимо, незнакомый двор, ведь там не было прохода на улицу, а в парадную заходить он не спешил. Полицейские хихикнули, переглянувшись, и начали подходить с двух сторон. Даня начал надевать на уже сдавшегося парня наручники, зачитывая базовую речь: — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, будет использовано... — он не договорил, потому что преступник вырвался, падая на землю, но быстро встал, собираясь убежать. Сецко перехватил его слегка грубым способом. — Как повод прострелить тебе колено, как бы случайно, — два выстрела, специально рядом, не попадая в парнишку; тот остолбенел, и Кашин вновь подхватил его. Вечером Данила, как и каждый день, подвез младшего домой. Он мягко целовал его, кладя одну ладонь на чужую щёку и слегка потрепав её после поцелуя. Глянул в зелёные, полные нежности глаза и вновь притянул, смыкая их губы. Слишком желанными они были. — Ну и как тебе быть мразью? — Злобной мразью, — поправил он, поднимая палец вверх, мол, это очень важно. — Знаешь, — он ненадолго задумался, — неплохо... Я, возможно, перебарщивал где‑то, потому что сегодня я прям по‑конченному злой был, но на самом деле это правда лучше. Преступники реально слушают меня. Уважают. Боятся, — он отвёл взгляд. — Это приятно. Не думаю, что завтра я буду таким же жестоким, как сегодня, но точно не таким мямлей, как вчера. — Не оскорбляй себя, малыш. Ты вырос за эти шесть дней со мной, и я горжусь тобой. Я думаю, и Кирилл будет гордиться, — он по‑теплому улыбнулся, сжимая чужое бедро. — Но я не перестану называть тебя «малышом»! — он рассмеялся, но оба знали, что это не шутка. И нельзя сказать, что кто‑то из них против.