Все твои шрамы

Порез на ребрах упрямо кровоточил. Рейя раздраженно поджала пересохшие губы, укоризненно разглядывая в зеркале сочащуюся кровью длинную полосу на своей коже. Черную водолазку, которую она сжимала в руках, придется выбросить — слишком большая дыра осталась на ткани после того, как она приняла на себя удар ножом, предназначавшийся ее подопечной. Касательные ножевые ранения всегда болели по-особенному долго и противно. Но Рейя не жаловалась. Она бы стерпела десяток таких ранений, лишь бы уберечь девушку, для которой ее вынудили стать телохранителем — насильно. Рейя не по своей воле стала охранницей для возлюбленной босса криминальной организации, но вот стать ее подругой — было целиком и полностью ее собственным выбором. Рейя знала, что в этом жестоком мире преступников и убийц Мирай нуждалась в поддержке так же сильно, как и она сама. Опальная приемная дочь главы самого крупного в Японии клана якудза, Мирай сбежала из-под носа жестокого отца с ценным компроматом на него и обрела убежище под крылом Манджиро Сано. Бонтен был страшной организацией, кровавой, а Манджиро давно уже расколол собственную душу, управляя своей стаей голодных волков, — но Мирай, должно быть, умудрилась разглядеть в нем тень того самоотверженного и забавного мальчишки, которым он был когда-то, много лет назад. Мирай смогла разглядеть и полюбить этого погребенного на дне его души паренька, и Рейя не удивлялась этому. В конце концов, она ведь и сама хорошо помнила, каким был Манджиро Сано в их школьные годы. Рейя слишком хорошо помнила, каким был он, тогда еще просто «Майки», какими были неизменно следовавшие за ним Кен Рюгуджи и Такаши Мицуя, но больше всего, к своей бесконечной боли и сожалению, она помнила, каким был… Нет, думать о Кейске Баджи Рейя не станет. У заместителя главы обнаружилась дурная привычка будто по волшебству возникать из ниоткуда рядом с ней, стоило ее мыслям даже мимолетно коснуться их общего болезненного прошлого. С тихим вздохом Рейя вытащила из ящика комода аптечку и прошла в ванную. Удача, что ей досталась комната со всеми удобствами: большинство персонала, жившего в поместье главы Бонтена, вынуждено было пользоваться общей ванной комнатой. Впрочем, Рейя прекрасно знала, кого ей следует благодарить за ее «номер люкс», но она уже запретила себе думать о нем еще минуту назад. Рана была паршивой и болела как сучка, да еще и требовала швов. Рейя терпеть не могла швы — то, какой въедливой была боль при их нанесении, как мерзко они ныли и чесались при заживлении. В юности ей пришлось поносить на себе немало такой «вышивки»: она упорно изводила себя на суровых и часто небезопасных тренировках с бывшими побратимами отца — бойцами специальных сил японской армии. Мысли об отце причиняли боль даже спустя столько лет. Рейя нахмурилась и сжала губы, одной рукой прижимая стерильную марлю к кровоточащей ране, второй — роясь в аптечке в поисках инструментов для накладывания швов. Когда-то она думала, что самым ужасным временем в ее жизни были те месяцы, когда отец лежал в глубокой коме после того, как на них с Рейей напал отморозок из опасной уличной банды. Тогда она еще не знала, что настоящий ужас поджидает за углом жизни, затаившись там коварным хищником. Тогда, семнадцатилетняя и потерянная, Рейя страдала от тоски по спавшему мертвым сном отцу, но никогда — от одиночества. Потому что в те страшные месяцы он был с ней. Кейске. Он был ее защитой и опорой, ее убежищем от всех бед и угроз окружающего мира. Но он ушел. Выбрал не ее. Ушел и забрал с собой те крохи тепла, в которых она так нуждалась, а Рейя оказалась слишком гордой — или слишком глупой? — чтобы просить его передумать. — Да перестань ты, — прошипела она, сердито надавливая на рану. — Хватит сопли распускать. Тем более, что теперь-то Кейске в ее жизни оказалось слишком много. Куда больше, чем Рейя могла вынести. Стена, которую она выстроила вокруг себя, чтобы отгородиться от него, слишком часто давала слабину. Кейске по-прежнему был рядом с ним — с Манджиро. Оставался верен своей клятве и выбору, который сделал много лет назад. И выбор этот был не в пользу Рейи. Кейске порвал с ней, выбрав остаться со своим лучшим другом, все больше терявшим себя в наступающей ему на пятки темноте. Он сказал тогда, что без него Манджиро окончательно потеряет себя. Кейске не мог этого допустить, и какой-то крошечной, неохотной частью своей души Рейя понимала, что для него никогда не существовало иного пути. Ведь Кейске оставался тем человеком, который едва не погиб однажды, жертвуя собой ради защиты своих друзей. Манджиро был для него больше чем другом, больше чем братом, больше чем семьей. А Рейя… просто была его девушкой. Наверное, выбор был очевиден. Она до сих пор ловила себя на мысли, что часто готова была возненавидеть Манджиро за то, какую роль он сыграл в жизни Кейске и, тем самым, в ее собственной. Рейя любила и восхищалась тем мальчишкой, каким был Манджиро Сано в их штормовые семнадцать лет, — но и ненавидела его тоже. Его проклятье разрушало все вокруг него, и Рейя, сама того не зная, оказалась в радиусе поражения. Изменил бы Кейске свой выбор тогда, если бы знал всю правду? Если бы знал, что выбрав Рейю, а не своего лучшего друга, он выбрал бы не одну лишь ее? Теперь этого никогда уже не узнать. Да Рейя и сама еще ничего не знала в тот черный день, когда парень, которого она любила всем сердцем, ушел из ее жизни. Прошлого не вернуть, а значит, нечего изводить себя этими вопросами без ответа. Она давно уже не та раненая в самое сердце обиженная девочка, и Кейске совсем не тот нахальный мальчишка, обожавший котов и мечтавший о ветеринарной клинике. Он ушел, чтобы спасти Майки, но, по мнению Рейи, лишь обрек на тьму самого себя. Она считала так, сколько бы раз Кейске ни доказывал ей, что не будь его рядом с Майки все это время — от души Сано ничего бы не осталось. Каждый раз, стоило ему завести этот разговор, Рейя хотела спросить его, как он думает: а что осталось от ее души после его ухода? Но она молчала. Кейске Баджи был вторым номером в самой опасной криминальной организации Токио, заместителем главы — и с таким Кейске она больше не хотела говорить о своей душе. Рейя даже не была уверена, сохранил ли он свою собственную. Она принялась осторожно промывать рану перед зеркалом, но уже через миг ее рука замерла, а сама Рейя застыла, напряженно вглядываясь в свое хмурое отражение. В комнате было тихо, и она точно заперла дверь, — вот только для него никакие двери не были преградой. Он умел двигаться по-кошачьи бесшумно, но Рейя чувствовала его присутствие на каком-то необъяснимом, едва ли не клеточном уровне. Тишина отсчитывала секунды — звенела ими, будто невидимыми колокольчиками. Рейя успела сосчитать до пяти, когда он бесшумно возник в дверном проеме. Зеленые глаза хмуро встретились через зеркало с его, светло-карими. Рейя не двигалась и ничего не говорила, молча разглядывая в отражении его расслабленный силуэт, расстегнутые верхние пуговицы черной рубашки, на ткани которой терялись пряди его распущенных волос. Он сощурился, с мальчишеским вызовом в глазах разглядывая в зеркале ее недовольное лицо, а затем ухмыльнулся — широко, дразняще. Дурацкая игривая ухмылка сделала его повзрослевшее лицо слишком похожим на того семнадцатилетнего парня, от которого сердце Рейи пускалось в пляс. Вот и теперь оно, это предательское сердце, нехорошо екнуло в груди. Знала ведь, что он точно припрется, если она начнет о нем думать. Рейя цокнула языком и закатила глаза. — Что такое, хозяин ослабил поводок своего верного песика? — протянула она, возвращаясь к промыванию раны, которая напомнила о себе ноющей болью. — Гав, — с хищной игривостью сверкнул заостренными клыками Кейске и лениво прислонился плечом к косяку двери. Его взгляд, серьезный и внимательный, совсем не вяжущийся с озорным выражением красивого лица, просканировал Рейю от кончиков коротких черных волос до видневшихся под брюками носков с разноцветными поросятами. Кейске цепко задержался глазами на трещине на ее губе, оставшейся после драки с наемником якудза, пытавшемся сегодня напасть на Мирай, прошелся по кровоточащему порезу на ребрах, который она обрабатывала антисептиком — в карих радужках мелькнула тень обеспокоенности. — Знатно тебя потрепало, — заметил он непринужденно, не пропуская в голос ни грамма этой обеспокоенности, которую Рейя видела в его глазах. — Я телохранитель женщины босса, — монотонно ответила она, вынимая из аптечки найденную иглу и прищуриваясь, чтобы продеть в нее нить. — Моя обязанность хранить ее тело, а не свое. Тебе ли не знать? «Учитывая, что это именно благодаря тебе я теперь здесь, а не за решеткой, — устало подумала Рейя, старательно избегая его взгляда. — Сейчас уже и не понять, где мне было лучше». — Как будто Мирай не уроет Майки, если с тобой что-то случится, пока ты ее защищаешь, — скептически хмыкнул Кейске и наконец отлепился от дверного косяка, проходя внутрь ванной. Его присутствие в одном помещении с ней привычно наэлектризовало воздух. Рейя ненавидела тот факт, что до сих пор продолжала настолько интенсивно реагировать на него — словно каждая клетка в ее теле была настроена на его частоту. — Я сама кого угодно урою, чтобы ее защитить, — без фальши ответила она. Рейя сжала в пальцах иглодержатель и сцепила зубы, ощущая, как неприятно свербит кожа вокруг раны, будто предчувствуя болезненную встречу с иглой. — Зачем пожаловал, заместитель главы? — бросила она немного резче, чем планировала, не сдержав ядовитую насмешку в голосе. — И, кстати, я хочу, чтобы ты отдал мне дубликат ключа от моей комнаты. Мне не нравится, что ты вваливаешься ко мне в любое время, когда тебе взбредет в голову. — В прошлый раз ты совсем не возражала, когда я «ввалился» к тебе, — дразняще поиграл густыми бровями Кейске, подходя к ней. Наклонился, обдавая Рейю манящим запахом своего одеколона — свежим и резким. Она поджала губы и задержала дыхание. — Более того, — промурлыкал он низким, интимным шепотом, щекоча ветерком своего дыхания кожу на ее виске, — ты тогда встретила меня с энтузиазмом. Рейя фыркнула обозленной кошкой, сердясь на него и на себя за непрошенную красноту, коловшую жаром ее переносицу. Временами она презирала и ненавидела себя за свою слабость, за свою неспособность противостоять ему, за то, что так опрометчиво впускала его — в свою комнату, в свою постель, в свою жизнь. Снова. Будто это не она собирала себя по кусочкам после того, как он оставил ее одну много лет назад. Рейя никогда не была слабачкой. Но этот невыносимый мужчина ломал ее и выкраивал заново, вызывал зависимость похлеще самых тяжелых наркотиков, которыми так любил закидываться Санзу. Раздосадованно закусив губу, она смотрела, как Кейске тщательно моет руки — водила взглядом по длинным пальцам, прочерчивала глазами упругие вены, обвивавшие открытые закатанными рукавами рубашки предплечья, прорисовывала линии характерной татуировки Бонтена на его запястье. Вспоминала, где были эти руки позапрошлой ночью и что вытворяли с ее телом. Внизу живота потянуло, надавило вязкой тяжестью. Проклятье! Рейя молча позволила ему забрать иглодержатель из ее безвольных пальцев. Очень аккуратно и бережно Кейске развернул ее и, легонько подтолкнув, заставил усесться на широкую столешницу рядом с раковиной. Его пальцы были невесомыми и точными, как у хирурга, когда он с серьезной сосредоточенностью осторожно сшивал поврежденную кожу на ее ребрах. Стиснув зубы от дрянной боли, Рейя мрачно разглядывала его знакомое лицо: широкие брови, сошедшиеся сейчас на переносице, образовывая крошечную морщинку, густые ресницы, скрывавшие горячий шоколад его глаз, сосредоточенно поджатые губы, которые умели быть пьяняще мягкими — она знала. Рейя ненавидела его: за всю ту боль, которую испытала и продолжала испытывать по его вине. Но больше всего, о, больше всего она ненавидела его за то, что не могла перестать его любить. Он весь, целиком и полностью, был физическим воплощением всего утраченного: первой любви, невинности души, несбывшегося будущего. Теперь ее судьба была изломана и исковеркана, его — омыта кровью, пролитой в дань его почти болезненной верности другу. Они стали так далеки друг от друга — и все же сейчас, в эти самые странные месяцы ее жизни, проведенные в Бонтене, Кейске был близок к ней, как никогда. — Эй, — окликнул он ее глубоким бархатистым голосом. — Вовсе не обязательно так стараться держать лицо. Я вижу, что тебе больно. Со мной не нужно притворяться, будто ты сильнее, чем есть. — Тебе стоило сказать мне это семь лет назад, — процедила Рейя сквозь сцепленные зубы, не позволяя лицу исказиться в болезненной гримасе. — Возможно, тогда ты не ошибся бы в своих суждениях обо мне. Кейске бросил на нее быстрый, настороженный взгляд и вновь сосредоточился на своем занятии. Если бы разорванное сердце можно было сшить так же запросто, как и поврежденную кожу. Рейя потерпела бы даже ненавистные ей швы. Если бы… «Ты сильная. Ты самый сильный человек в моей жизни. И я знаю, что ты выстоишь без меня. А он — нет.» Рейя до сих пор помнила эти слова, сказанные ей Кейске в тот день семь лет назад, когда ее мир разбился на мелкие осколки. Он отправился на свою самоубийственную миссию по спасению души лучшего друга, отрезав Рейю от опасностей и крови той жестокой жизни, которую выбрал подле Манджиро Сано, все глубже погружавшегося в пучину зла. Должно быть, он считал свой поступок по-настоящему благородным жестом: оставить любимую девушку в стороне от опасного болота преступности, в котором он добровольно себя утопил. Идиот. Кейске так до сих пор и не понял, как сильно просчитался. Как фатально ошибся в ней. Ведь Рейя вовсе не была сильной. Без него она оказалась слаба и уязвима. Будь она и вправду сильной, выдержала бы с честью ломавшую душу весть о смерти отца, так и не очнувшегося от своего сна, ставшего в итоге вечным. Будь она и вправду сильной, смогла бы обуздать свой гнев, когда узнала, что человек, теперь окончательно ставший убийцей ее папы, досрочно вышел из тюрьмы, подкупив нужных людей. По жестокой иронии он получил свободу именно в тот день, когда отца Рейи не стало на этом свете. Она будто сошла с ума тогда. Заблудилась в своем горе, ненависти и одиночестве. Потеряла все, что было ей дорого: отца, Кейске, свое будущее и… и… Но в этой потере была виновата одна лишь Рейя. Она сама сделала этот выбор. Считала себя не готовой к такой ответственности. Тем более после того, как осталась одна. Она оказалась не готова к новой жизни, а вот к смерти — очень даже. Не своей, нет. Ведомая слепой жаждой мести и отчаянием, теряя по крупицам собственную душу на этом обагренном кровью и грехом пути, Рейя сделала то, от чего Кейске точно уберег бы ее, если бы остался с ней. Она выследила убийцу отца. И отомстила. Это оказалось так легко — отобрать чужую жизнь. Вот только месть не принесла удовлетворения, не подарила покоя разорванной душе. Все, что ей осталось — опустошение, апатия и отсутствие смысла в дальнейшем существовании. После была тюрьма — те несколько лет, что Рейя провела за решеткой, сейчас до странности быстро смазались в ее памяти, укутавшись в вату плотного тумана. Вспышками в этом мареве воспоминаний оставались лишь самые недавние события, наиболее ярким из которых был визит странного незнакомца, представившегося адвокатом организации Бонтен. Рейя и оглянуться не успела, как оказалась на свободе: Бонтен буквально выкупил ее, как товар, который Манджиро Сано приобрел с очевидной целью: женщина, бывшая когда-то его подругой, теперь должна была стать ангелом-хранителем для женщины, которую он любил. Без участия Кейске ничего этого не было бы, Рейя знала. Это его она должна была благодарить за то, что оказал настолько сильное влияние на своего друга и босса, чтобы убедить его вырвать павшую на самое дно школьную подругу из цепких рук правосудия и сделать одной из своих полезных пешек. Должна ли она быть ему благодарна за ту новую жизнь, которую вела теперь на свободе? На свободе ли? — Ты так громко думаешь, что у меня аж в ушах звенит, — ехидно протянул Кейске, бросая на нее мимолетный взгляд. — У тебя в ушах звенит, потому что ты пустоголовый, — плоско отбила его подачу Рейя. Кейске ахнул, в театральном оскорблении прижимая одну руку к широкой груди. В игриво сощуренных карих глазах выплясывали дикий танец шальные бесенята. — О нет, в тебе проснулась та заучка, которая постоянно отшивала меня в школе! — драматично пожаловался он, делая преувеличенно скорбное лицо. Упоминание об их школьных днях и это его мальчишеское паясничание кольнули тихой болью — всколыхнули все те воспоминания, оставшиеся в душе Рейи самыми счастливыми и самыми мучительными. — У тебя что-то с памятью: я никогда не была заучкой, — скучным голосом заметила она. Чтобы не смотреть в его лицо, Рейя опустила глаза и теперь наблюдала, как его ловкие пальцы аккуратно делают последние стежки на коже на ее ребрах. Смотреть туда было легче. — Конечно-конечно, заучка днем, вышибала в подпольном баре по вечерам — ты была настоящим героем нашего города, — поддразнил ее Кейске. — Но все вот эти царапины мне подсказывают, что ты слегка подрастеряла свои навыки боя, м-м? Рейя заторможенно моргнула, отстраненно наблюдая, как одна его рука отрывается от завязанной узелком нити на ране и поднимается вверх. Миг — и теплые шершавые пальцы мягко огладили ее скулу, обводя подушечками свежую ссадину на ней, поехали ниже, плавно скользя вдоль гладкой щеки к затянувшемуся корочкой рассечению на ее губе. Рейя задержала дыхание от ненавистно-любимого ощущения электрического тока, пробегавшего под ее кожей от его легких касаний. Казалось, глянь она сейчас на себя в зеркало — и увидела бы огненный след, оставленный его бережными пальцами на ее коже. — Тебе следует быть осторожнее, — прошептал Кейске с неожиданно пропитавшей голос серьезностью. — Я заставил Майки вытащить тебя из тюрьмы не ради того, чтобы ты калечилась. — Нужно было подумать об этом до того, как предложил сделать меня телохранителем для возлюбленной босса, — грубовато отмахнулась Рейя. Ей было жарко и неуютно от его близости, от его запаха, дурманившего ее разум, от ощущения его тела, нависавшего над ней, и от желаний, которые он продолжал в ней будить, как бы сильно она ни старалась противостоять им. — Кейске, — устало прошептала Рейя охрипшим голосом, наконец поднимая голову и твердо встречая его внимательный взгляд. — Все-таки, зачем ты пришел? — Хотел увидеть тебя, — без запинки ответил он таким же севшим шепотом, все еще выводя пальцами замысловатые рисунки на ее щеке. — Оставь эту подростковую романтику, — цокнула языком Рейя и тряхнула головой, сбрасывая его пальцы со своей щеки. — Мы оба знаем, зачем ты пришел на самом деле. Так почему бы тебе просто не взять это? Не дав ему времени на ответ, она сжала в пальцах ворот его расстегнутой рубашки и рывком дернула на себя. Со злым ожесточением Рейя впилась в его приоткрытый рот, игнорируя зудящую боль в ранке на своей нижней губе. Она целовала его грубо, зло — не поцелуй, а наказание, не ласка, а вызов на бой. Ей хотелось ранить его. Хотелось сделать так же больно. Хотелось заставить его страдать так же, как он заставлял страдать ее. Хотелось наказать себя — за свою слабость перед ним, за неспособность подчинить своей воле эту истерзанную, упрямую любовь, которую она не могла убить, как ни старалась. Кейске даже не попытался защититься от ее лобовой атаки — ринулся в бой с отчаянным пылом, жадно отвечая на ее неласковый поцелуй. Металлический привкус крови осел на языке, зубы сталкивались с тихим стуком, рваное дыхание смешивалось, и голова кружилась, кружилась, кружилась. Да гори все огнем. Отдавшись этому раскаленному безумию, Рейя рванула в стороны полы его рубашки — пуговицы отбили пораженческую дробь, осыпаясь на кафель — и потянула ткань вниз, обнажая широкие плечи. Правое плечо Кейске украшала знакомая ей уже витиеватая татуировка — Рейя не знала, когда она появилась и какое имела значение. Она просто приняла новый элемент его внешности стоически и без удивления — давно уже смирила свою душу с осознанием, что он изменился. Как и она. Они оба изменились слишком сильно — неизменным осталось лишь это первобытное, неуправляемое влечение между ними, разрушавшее разум и волю. Рейя с нажимом провела ногтями по его крепкой груди, оставляя на коже красные полосы, и Кейске утробно зарычал, накрывая широкими ладонями ее ягодицы и дергая к себе. Она крепко обвила ногами его бедра и запрокинула голову, позволяя ему вырисовывать алую роспись засосов на ее шее, пока он нес ее в комнату, прижимая к себе до скрипа в костях. Ее брюки и белье полетели на пол, его одежда отправилась следом уже через миг. Тяжело дышащая, разгоряченная и злая, Рейя лежала на спине на своей кровати и смотрела, как Кейске, полностью обнаженный, становится одним коленом на матрас. Его пальцы работали выверенно и быстро, раскатывая по крупному члену презерватив. Сейчас, с распущенными волосами, нагой и возбужденный, он выглядел так маняще и прекрасно — будто давно канувший в небытие языческий бог жестокости и похоти. Рейя сдавленно сглотнула, чувствуя, как эта первобытная похоть, уничтожавшая ее волю, собирается обильной влагой между ног, тянет сладкими спазмами низ живота. Ей было бы так несравнимо легче, если бы это была только похоть. Но Рейя знала себя. Никогда не сомневалась в своих чувствах. И это делало то, чем они занимались, только хуже. Решительно уходя от его настойчивого, ищущего взгляда, и не дожидаясь, когда он придавит ее к матрасу весом своего тела, Рейя приподнялась и развернулась на кровати, становясь на четвереньки. Опустила голову, сжала кулаки. Она кожей чувствовала недовольство Кейске от того, что повернулась к нему спиной. Но Рейя не могла позволить себе смотреть ему в лицо, в его глаза, в которых отражались все ошибки ее юности, которые так ничему ее и не научили, судя по тому, чем она продолжала заниматься с этим мужчиной. Руки Кейске, большие и горячие, опустились на ее бедра, властно придвинули ближе. Одна широкая ладонь легла на поясницу Рейи, заскользила вверх по позвоночнику, надавливая, заставляя ее опуститься грудью на простыни. В свежей ране на ребрах слегка потянуло, но Рейя почти не заметила этой боли. В сердце болело куда сильнее. Она закусила губу, когда твердая головка его члена настойчиво толкнулась внутрь нее, растягивая эластичные стенки. Между ног ныло от дикарской нужды ощутить его в себе полностью. Кейске качнул бедрами, входя на всю длину до упора, но не остановился, поверхностными пульсирующими движениями будто желая протолкнуть себя еще глубже. Рейя зажмурилась и сдавленно замычала, чувствуя, как ритмично ударяется головка его члена о шейку матки, пуская импульсы сладкой боли в низ живота. Он медленно вышел и резко качнулся вперед, насаживая ее на себя — Рейя не сдержала короткого вскрика от острой боли в ране, потревоженной этим движением. Мягкие губы тут же опустились на ее плечо, прижались нежно; спиной она почувствовала тепло его тела, когда Кейске наклонился к ней, оглаживая здоровую кожу рядом с раной — извиняющимся, бережным касанием. Теперь он избегал резких толчков, двигался медленно и аккуратно, не желая причинить боль, но Рейю это не устраивало. Потому что она хотела этой боли. Хотела наказать себя за свою слабость и безвольность, за эту больную любовь, которая разрушала и убивала ее, и Кейске должен был стать ее личным карателем. Он не имел никакого права быть с ней нежным и чутким теперь, после того, как варварски распотрошил ее душу. Рейя задвигалась с отчаянным ожесточением, насаживаясь на него резче, злее, так, чтобы стало больно, так, чтобы тянуло и дергало в свежей ране, но Кейске, черти бы его побрали, не позволял ей — удерживал ее бедра властно и твердо, и продолжал двигаться в ней медленно, осторожно. — Проклятье, Кейске… — прорычала Рейя в подушку, раздосадованно сминая простынь в побелевших кулаках. — Заканчивай этот спектакль и просто трахни меня! Мир неожиданно завертелся, меняя местами небо и землю. С тихим удивленным возгласом Рейя обнаружила себя лежащей на спине, а Кейске, который перевернул ее с такой легкостью, будто она была невесомой пушинкой, нависал над ней, загораживая все поле зрения. Его волосы свесились вниз, темной вуалью закрывая от ее глаз погруженную в полумрак комнату. — Я не хочу тебя трахать, Рейя, — хрипло прошептал Кейске, прожигая ее глаза пронзительным взглядом, полным мучительной нужды. — Я хочу тебя любить. Силы будто разом покинули Рейю. Там, где секунду назад горела спасительным пламенем злость, разлилась привычная уже ноющая боль, заполнявшая пустоту, проеденную в ее душе утраченным счастьем и непоправимыми ошибками. Она затихла, растеряв всю свою агрессию и ожесточенность. Тонула в глазах Кейске, который неотрывно, почти с благоговением глядел на нее, в самую ее душу, пока двигался в ней сладко и нежно. Что-то ревущее, огромное разрасталось у Рейи внутри, там, где до этого так скомкано билось сердце — что-то необъятное и невыносимое, оно распирало грудную клетку, трещало гудящими ребрами, рвалось наружу. Рейя не успела закрыть глаза, когда к ним подступили первые жгучие слезы. Теперь было уже слишком поздно. Она не успела спрятаться от него, не успела защититься слоями своей многочисленной брони. Кейске наклонился и бережно подхватил губами прозрачную слезинку, катившуюся по ее виску. Рейя закрыла глаза, когда его губы — влажные от ее слез — накрыли ее рот в мягком поцелуе, пропитанном солью, болью, любовью. Так много всего. Так много всего было в этом поцелуе. Так много всего было в нем. В ней. С трудом давя подступающие к горлу всхлипы, Рейя обняла его за шею, вцепилась отчаянно, как ребенок цепляется за того, кому верит, боясь остаться в одиночестве. Ее пальцы путались в его мягких волосах, а Кейске продолжал целовать ее — отчаянно, беспорядочно, искренне, и Рейя отвечала со всем жаром и горечью, которые он навеки поселил в ее душе. Оргазм обрушился неожиданно, разбил ее на атомы, заблудившиеся в космосе этой несчастной любви, которая впилась в сердце острым гарпуном, отказываясь выпускать его на свободу. Обессиленная и все еще потерянная в океане пропитанного виной удовольствия, Рейя закрыла глаза, обнимая Кейске, впитывая его запах, кутаясь в его тепло. Его большие руки прижимали ее, податливую и размякшую, к его горячей груди, где так сильно, так взбудораженно дрожало его сердце; его губы клеймили ее кожу, путешествуя по приоткрытым искусанным губам, щекам, вискам. Они не давали даже шанса новым слезам сорваться с ее ресниц, эти губы — подхватывали соленые капельки прежде, чем те могли прочертить узоры сожалений на ее коже. — Я люблю тебя, Рейя, — отчаянно прошептал Кейске в ее волосы, обнимая ее почти исступленно. — Я любила тебя, Кейске, — безжизненно отозвалась Рейя, закрывая глаза и позволяя своему сердцу подхватить ритм его сердцебиения. Только на сегодня. Только на этот раз. Кейске едва ощутимо напрягся от ее ответа, но не сказал ничего — лишь молча прижал ее к себе еще бережнее, так, словно она была сделана из тончайшего фарфора. Теперь он наконец сумел понять, насколько хрупкой на самом деле была ее душа, которую он так опрометчиво посчитал достаточно сильной для страданий, нанесенных его же рукой? Время замедлило свой ход, уснуло, сморенное тысячелетней усталостью между атомами их сплетенных тел и душ. Рейя благословляла плотную пустоту, образовавшуюся в ее измученной мыслями голове. Она отдалась этой расслабленной дреме, в которой единственным реальным ощущением были нежные касания теплых шероховатых пальцев, с трепетной бережностью обрисовывавших линии многочисленных шрамов на ее теле. — На тебе их стало куда больше, чем я помню, — едва слышно прошептал Кейске, задевая губами ее висок. Он не знал, что на ее сердце этих рубцов было несравнимо больше. — Тюрьма это не санаторий, знаешь ли, — беззлобно съехидничала Рейя и в нехарактерном для себя приступе непрошенного смущения спрятала лицо на его широкой груди. — Они отвратительные, да? — Нет, — бесхитростно возразил Кейске, обнимая ее крепче. — Я люблю все твои шрамы, Рейя. Кроме тех, которые нанес тебе сам. Его голос, скорбный и усталый, был отравлен горькой искренностью и виной. И Рейя подумала, что он, наверное, все-таки действительно видел их — все ее шрамы. — Иногда мне снятся сны о будущем, — прошептал Кейске, рассеянно перебирая короткие пряди ее волос. — О том будущем, которое могло бы быть, если бы тогда все сложилось иначе. Рейя молчала. Позволяла ему обнимать ее. Позволяла себе не испытывать к нему заплутавшей в обидах ненависти. Позволяла себе вспомнить — все то, что они потеряли. Все то, что сейчас так слепо искали среди выгоревших руин своих судеб. — Мне тоже, — наконец выдохнула она едва слышно. — И что тебе снится? Рейя ответила не сразу. Разрешила себе окунуться с головой в тот омут, на дне которого кружили потревоженные призраки испорченного будущего, оставшегося недостижимой мечтой где-то там, в мире без времени и пространства, где их ошибки не смогли разрушить их жизни. — Что ты стал ветеринаром и открыл свою клинику, — тихо прошептала Рейя, впервые добровольно открывая свое сердце той боли, которую несла в себе все эти годы. Сейчас почему-то почти приятно было испытывать ее — эту боль. Она казалась правильной рядом с ним. — А я исполнила мечту и основала свое маленькое додзё. Мне часто снится, что мы купили уютный домик в пригороде и там у нас был большой сад, и два кота, и у нас была… Рейя осеклась, вовремя остановив себя. Эта боль не становилась мягче со временем. Эта боль смотрела на Рейю с упреком в карих глазах, точно таких же, как у Кейске. Он не знал о ней, об этой боли. Рейя не позволила ему, жадно оставив ее себе. — У нас была бы кто? — осторожно подтолкнул Кейске, заметив ее паузу. У этой сокровенной боли было свое имя. Рейя дала его ей, чтобы никогда не забывать, чтобы в моменты редкого, незаслуженного счастья называть по имени свой самый тяжкий грех, свое самое горькое сожаление, свое преступление, которое невозможно искупить. Хотару. Совсем как… -… светлячкам не место среди могил, — мотнула она головой, устало закрывая глаза, закрывая душу, отгораживаясь от растерянного Кейске опущенными веками, пряча под ними слезы, о которых он не должен был узнать. — Забудь, что я сказала. Это всего лишь глупые сны. Он не стал настаивать, не стал расспрашивать, и за это Рейя позволила себе испытать неохотную благодарность. Она успела провалиться в мягкую вату полудремы, когда вибрация его мобильного телефона на прикроватной тумбочке вновь вырвала ее в реальность. Приоткрыв глаза, Рейя сонно смотрела, как Кейске берет телефон и открывает сообщение, смотрела, как хмуро собираются на переносице его брови. Она знала — еще до того, как он заговорил: — Появилось срочное дело. Мне нужно вернуться к Майки. Рейя ничего не сказала, не попыталась удержать или уговорить остаться. Сейчас, в этот миг горькой искренности с собой, она могла признаться себе, что желала этого — чтобы он остался. Но она смолчала, как и семь лет назад. Разница была лишь в том, что сейчас Рейя знала: ей не нужно просить его. Потому что теперь он возвращался к ней каждый раз, даже в моменты, когда она этого не хотела. Особенно в моменты, когда она этого не хотела. И потому Рейя знала: Кейске вернется к ней и теперь. Ведь на ее сердце все еще оставалось достаточно места для новых шрамов.