ил

а потом аластор начинает являться ему во снах, белый, мёртвый, с залитыми кровью пустотами вместо глазниц. винсент просыпается в холодном поту и бросается на пол, читает молитвы до хрипоты, молится о спасении или наказании, пока солнце не встаёт в очередной раз над тёмной бездетной землёй. холодное лето пробирается до костей тонкими пальцами, распутывает гудящий внутри комок электропроводов. по утрам он пьёт безвкусный кофе в придорожном кафетерии, читает газеты, особенно внимательно проходясь по криминальной сводке, садится за работу, а когда ничего не получается с работой выходит на улицу и непременно приходит к церкви. никогда не заходит внутрь. рассматривает хрящи соборных сводов, пока готические розетки не сливаются в трипофобное полотно, не вызывают тошноту белые торчащие осколки рёбер. аластор смеётся с неба венерой в утренних сумерках, отражается в газовых огоньках, фосфиновых незабудках, лужах, стёклах, гильзах, серебряных кнопках пульта. вспышки его оскала вызывают мигрень, заставляют снова перенести эфир, снова заплатить из своего кармана за убытки продюсеров, снова запереться дома и молиться душной спутанной молитвой, острой, как терновый куст. corpus cristi, salva me становится скрипом его шагов, credo завязывается на шее удушьем его рук. и спустя много недель молчания божия к нему обращается голос дьяволов: – жалеешь, винсент? – спрашивает он, поднимая за подбородок лицо к своей полнолунной улыбке. кадык дёргается, царапая горло, царапаясь о чужие пальцы, сжимающие горло. винсент вцепляется в них своими, чтобы не отпустить, не потерять снова, и начинается лихорадка: – ал, прости меня, пожалуйста, это ошибка, хватит, это меня мучает, ты смеешься надо мной, я жалок, я заслужил этого, но пожалуйста, прости меня, хватит, вернись, ал... – м, – тянет голос-серп, и винсент пытается прижаться к нему ближе, обнаружить его за спиной, но за спиной оказывается пустота, – но ты убил меня. удар об пол дарует ощущение смерти, утопления. все нервные окончания в теле оголяются проводами, искрят коротким замыканием. винсент задыхается, душа сам себя, вьётся в пыли, пытаясь потушить эти искры. когда он поднимается, аластора нигде нет. дверь и окно заперты. от тошноты ужаса он остаётся на границе жизни и сна, бормоча обереги, будто они смогут помочь. и слышать его имя в свой адрес потому и является самой большой пыткой, что это вообще возможно: аластор не разозлится, не отпустит колкость, не напомнит, кто есть кто. на его контрактах стоит подпись винсента – и никто не обращает внимания. в его квартире живёт винсент – и все молчат. потому что все знают, что здесь произошло, но никто не говорит. он снова приходит к церкви и режется у паперти неконтролируемой дрожью, тело до ломоты боится ступать за порог. ему холодно в июле, белые стены отталкивают от себя, горят запретной печатью, жемчужными вратами рая. он ненавидит это место за то, что не может туда войти. он бы сжёг его, если бы не боялся, что оно сгорит. после очередной попытки покаяться еда не лезет в горло, но аластор танцует на их кухне под блюз, будто ничего не произошло. винсент наблюдает за ним час, два, весь вечер, и когда реальность становится фактом, винсент хочет подойти ближе, аластор исчезает. как оазис. где-то между бессонницей и тошнотой приходит эта мысль: он сильнее. жизнь радиоведущего оказывается перманентным током сетей, трансатлантической мигренью, воспалением трапециевидной мышцы. он мог часами говорить, и только на пятый час в голосе появлялась хрипотца, он улыбался весь эфир, и эта улыбка была слышна, была ощущаема сквозь сетку радио, его глаза щурились в каждое слово, его пальцы перекатывали карандаш, не роняя его ни разу. а винсент сорвал голос в первую неделю, винсент сорвался в прямом эфире, улыбка пропала моментально, как и интерес зрителей к программе, и стоило больших усилий вернуть их. он был сильнее – потому что одним голосом мог создать ощущение дома, признания, веселья. и мог разорвать на части, уничтожить, унизить. и всё – не теряя улыбки на лице. но кроме того, он был сильнее, потому что въелся в память, как кровь в воротничок рубашки, тёплая вода приклеила их навсегда. он был сильнее, потому что атеизм винсента, вся его учёность и уверенность стала ничем перед его паранормальными свиданиями, страшными, могильными образами во снах. – жалеешь, винсент? – спрашивает он раз за разом, зная ответ, возвращаясь за ним, как за деликатесом, в котором ему не смогут отказать. – да, – выдыхает винсент на грани слышимости. и аластор, зная, где болит больше всего, прижимается к этому месту щекой и ладонью, гладит одними пальцами и шепчет, теряясь в тяжёлом ночном воздухе: – бедный винни.