The prince, a wolf

Джисон маялся от неясного чувства. С самого начала недели за грудиной что-то зудело. Было чувство, что нечто шершавое скребло по плевре, толкало лёгкие, не давая полностью раскрыться и вобрать кислород, задевало сердце, и отковыривало потихоньку, по клеточке в час, от мышц и подбиралось к костям и коже. Так что в конце концов этот зуд превратился в тупую, ноющую боль, от которой он не мог отвязаться ни за едой, ни за физической активностью, ни за прогулками по саду и побережью,ни за книгами и учениями. Придворный врач только качал головой и разводил руками, бормотал что-то про болезни ветра и ругался на привычку кронпринца сидеть на пирсе до позднего вечера и читать в библиотеке у приоткрытого окна. Джисон где-то на подкорке понимал, что это совсем не то. Но что – он не знал и не мог найти ответ даже в запретных книгах по черной магии. Вечернее море укачивало шумом, словно няня колыбельной и Джисон все больше дремал с открытыми глазами, прожигая взглядом край моря, сливающийся по цвету с темным, ночным небом. Ветер приятно трепал волосы, зализывая непослушные пряди то в одну, то в другую сторону, дёргал за рубашку из молочного хлопка, развевая ее словно парус и гладил по скругленной спине. Казалось, сквозило сквозь ребра. Может, правда надуло?... Шуршат кусты по периметру пляжа и Джисон слегка хмурится, продолжая бессмысленно мять в руках песок и выводить там неясные узоры, выкапывать большие песчинки и камешки. Иногда перламутровые ракушки. Ему нравилось ощущение шуршания на кончиках пальцев и то, как песчинки оставляли после себя ощущение онемения. Трещат ветки и Джисон вздрагивает, встревоженно разворачиваясь вбок. В свете старого маяка как два факела горит чей-то взгляд среди полуголых веток, ободранных ветром. Нечеловеческий. Но фигура остаётся объята темнотой. Джисон вздрагивает от того как вздрагивает его болезненная хандра, вмиг свернувшаяся в тугой узел. Между ними только ветер, шум моря, несколько метров светлого песка и свежий бриз. Вот теперь Джисон совершенно точно мёрзнет и чувствует как продувает каждую косточку в теле. Скребёт с нарастающей болью и Джисон отмирает, чувствуя острую потребность откашляться. Он медленно, насколько возможно тихо, на чуть ослабших ногах встаёт и пятится, согнувшись, чтобы не спровоцировать зверя. У человека так сверкать глаза не могут. В полной тишине, медленно, он покидает пляж, внутренне содрогаясь каждый раз, как только осознает насколько близко была настоящая опасность. Кто это был? Лиса? Собака? Медведь? Медвежонок? Кабан? Волк?... Голова пухла от вопросов и в замок он вернулся на негнущихся ногах, бледный как мраморные стены ванной комнаты. Он не сомкнул глаз за ночь ни разу, расчесывая грудину, где все ворочалось и царапалось, потревоженное неожиданной встречей. На пляж он теперь смотрел косо из окон своих покоев и выходить на его территорию откровенно боялся, хотя что-то туда тянуло, возможно интерес и нездоровый адреналин. Тренируясь управлять мечом Джисон не мог не представлять как он встречается с тем зверем снова, но теперь уже вооруженный и готовый к стычке. Повториться ли эта встреча? Будет ли зверь отсиживаться в темноте или выйдет на свет, или вовсе нападет? Меч из его рук сегодня раз за разом выбивают, хотя с этим оружием он справлялся всегда лучше, чем с любым другим. И в очередной раз он просто фыркает и без слов уходит с учебного полигона, оставив в недоумении учителя. Бесконечная боль раздражала, а нескончаемые мысли по поводу того, что было в кустах выматывали и не давали спать. То ему снилось, что его грудь разрывают когтистыми лапами прямо изнутри, то что неведомый зверь наконец выходит из тени, являя обезображенную фигуру и страх, нагоняемый этим образом вырывал его из сна раз за разом. Джисону казалось, что его прокляли, сглазили и теперь постепенно сводят с ума. Ему казалось что даже стены шепчутся, зная, что он чем-то болен. Сжимая рукоять меча и стиснув зубы от холода и страха Джисон проводит бессонную ночь, вперившись взглядом в кусты. Встречи не произошло. Ни в эту ночь, ни в следующую, ни после... – С вами все в порядке, Ваше высочество? – Джисон неловко вздрагивает от голоса слуги, бесцветным взглядом проходясь по своей нетронутой тарелке. Король и королева смотрят на него хмуро и без особого интереса и после его кивка головой возвращают все свое внимание тишине за столом и редкому обсуждению политических дел за чашей вина. Джисона это раздражает. Так было всегда? Или только когда ему стало плохо они потеряли интерес? Он вздохнул и вышел из зала, уходя в восточное крыло к библиотеке. Снова, раз за разом читая про заклятия и проклятия Джисону казалось, что все смешивается в сплошной бред, который к концу дня становится уже просто неразличимым друг от друга. Джисон смотрит на луну, замеревшую на небе, со смесью недовольства и злого раздражения. На коже тоже раздражение такое, словно проказа стремилась из сердца наружу. Как давно луна меняла свою фазу? Он не может вспомнить, когда последний раз видел звёзды. От библиотечной пыли чесались и слезились глаза, а может от усталости. Он смотрит на песчаный берег, едва видимый отсюда из-за высоких деревьев. Море плещется. Зовёт тишиной и спокойствием. Джисон разглядывает пляж сквозь черные ветви и почти осыпавшуюся листву. Осень наступала быстро, словно торопливый паж зимы. Он чувствует себя уставшим, все больше вглядываясь в переплетения деревьев и не моргая, от этого, казалось, его покидают последние силы. Тени напоминали ему то трещины на витраже, то изломанные, изогнутые силуэты, то руки с острыми когтями, то уши, то глаза, то леших, то зверей, то... Джисон делает резкий, глубокий вдох, словно до этого ему было трудно дышать, и испуганно вскакивает с подоконника вглубь библиотеки. Видение звериной фигуры из кустов искажается в воображении и сознании, отрастают то крылья, то копыта, то бесовские рога. Джисон делает пару осторожных шагов к окну, чувствуя как сквозит в грудине страх. От чужого горящего взгляда бегут мурашки по загривку и он вдруг чувствует, что может облокотиться на подоконник, выглянув в окно полностью, бесстрашно рассмотреть неизвестную фигуру. Волк стоит за ветвями, согнувшись к земле, вывалив язык и тяжело, натужно дышит, безумием в глазах пронзая человека. Возможно это просто больное, несчастное животное. Но Джисон чувствует как ему самому становится трудно дышать, как в лопатках ломит усталость и как грудь сводит болью. Джисон не может не терпеть, он сгибается, присаживаясь на пол и чувствует как из этой боли рождается волна, которая топит его, наполняя изнутри до краев. Ему тесно. Так тесно. В этом замке, этом мире, этой библиотеке, в штанах и рубашке, в собственной коже. – Ваше высочество, с вами все в порядке? – Его, рыдающего от бессилия, с расчесанной до крови грудью, находит служанка и искренне пугается его состояния, едва не выронив свечу из рук. – Нет... Нет... Уйди... Уходи!! Уйди отсюда!!! – Джисон себя не помнит в этот момент. Помнит только тошноту от чужого присутствия, глухое раздражение, зудящее в кончиках пальцев и желание вцепится жертве в глотку, чтобы она не нарушала его покой и уединение. Он смутно помнит как его выводят под руки, натужно дышащего словно забитое зверьё на цепи и окунают в воду под надзором лекаря, чтобы привести в чувство. Ледяную воду он не чувствует, ветер из окна не трогает его, дыхание словно становится единственным шумом в голове. Он обмякает, но остаётся в сознании, перестав буянить, и по приказу королевы-матери его тщательно купают слуги, предварительно прикрыв ему глаза полотенцем. От этого становится немного легче, словно его голова была раскалена до предела и сейчас постепенно остывала. Оставив полотенце на глазах, Джисон ложится в постель и тяжело вздыхает. – Как ты себя чувствуешь? – Голос матери до этого всегда нежный, сегодня казался холодным и неприятным. Но Джисон сглатывает так и не унявшееся раздражение, чтобы не задеть ее. Он ведь её уважает. И любит. Любит? – Как будто меня съел дракон... – Джисон пытается пошутить, издавая смешок, но от напряжения в голове усиливается боль. – Понимаю, – Она садится к нему на постель, положив прохладные руки на его ноги, прикрытые одеялом. Джисон чувствует их температуру даже сквозь пух и хлопок. – Спасибо, что ты держишься ради меня. Джисон мычит не раздумывая над ее словами, а затем снимает с глаз полотенце, чтобы взглянуть на нее. – Я не понимаю... – Он действительно с трудом смотрит на нее, словно поверх глаз лежала тяжёлая поволока и перегораживала ему обзор. Она с материнской снисходительной улыбкой смотрит на него, поглаживая его колени и уводит взгляд в открытое окно, где виднелись последние лучи закатного солнца. – Я знала, что когда-то этот момент наступит... И конечно надеялась, что это обойдет тебя стороной, но увы... – Она печально улыбается, стряхивая невидимые пылинки со своего вечернего платья, разглаживает заломы на многослойной ткани и вздыхает. – Это было глупо. Я знаю, что ты чувствуешь, потому что чувствовала это тоже, правда, довольно давно. Она мечтательно склоняет голову к своему плечу, перебирая в пальцах подол платья. Она снова даёт себе паузу, чтобы собраться с мыслями. – Мой род... проклят, так считалось всегда в нашей семье. Мне же казалось, что это судьба. Ты уже встречал своего зверя, верно? – Она с почти детским интересом заглядывает в его глаза, улыбаясь, когда находит ответ в нахмуренных в вопросе бровях. – Когда-то и я встретила своего. Это было словно... секундная вспышка, которая затем поглотила мой разум на многие месяцы, годы... Я только и думала о том, чтобы всегда быть с ним, мне хотелось подарить ему весь мир... Она замерла на секунду. Её глаза смотрели сквозь стекла, в прошлое, и всегда напряжённая спина королевы согнулась, под тяжестью воспоминаний. Джисон видел её такой едва ли не впервые. – Знаешь, мне казалось и ему этого хотелось тоже, но увы... Он исчез, как только исполнил предназначение нашей связи. – Предназначение? – Джисон едва мог ворочать языком, он сжимает челюсти, чувствуя тошноту. Тупая злость вперемешку с болью иглами отзывалась на каждое слово матери. Ему не хотелось в это верить, не хотелось слушать, хотелось только... чего-то неизвестного и от этого становилось только хуже. – Дать потомство. Очень прозаично... – Она хмыкнула с долей сарказма и раздражения. – Как только пелена влечения спала с его глаз он ушел, потому что он не был приспособлен к тому, чтобы создать семью. По крайней мере, не со мной... – Но отец... – Джисон опустился на шепот, привставая на руках, и тупо оглянулся на дверь, словно он мог стоять там и слышать их. – Король ничего не знает, – Она так же тихо это произнесла и её возрастное лицо вдруг озарило детское озорство и улыбка. Она наклонилась ближе и ее серьги блеснули в огне свечей, – Мне кажется это придаёт мне каплю уверенности перед ним. Было очевидно, что она хранила эти воспоминания как что-то светлое в своей жизни, не обращая внимания на реальное положение дел. Возможно, в этом была её сила. – Король держал тебя в строгости, но лишь потому, что считал тебя недостаточно мужественным для престолонаследника. Однако, ты возмужал и вырос, и он очень горд тобой. Джисона одолевало стойкое чувство мучения и истощения от этого разговора. Для чего она говорит все это? Королева вдруг осторожно положила свою руку ему на бедро. – Ты никогда не рассматривал себя в зеркале? Это сбило Джисона с толку. – А я должен был? Казалось, даже когтистый шерстяной комок между его лёгких затих. Она пожала плечами. – В тебе есть мужское начало. И оно преобладает... – Над чем?... – Джисон чувствует в горле ком и стук сердца, вытесняемый вновь завертевшимся в грудной клетке чувством неясности. – Над женским. – Что? Лицо матери исказилось нервозностью. Джисон же чувствовал как злость рождается в его горле, но он сдерживал ее, словно позывы к рвоте. – Мое тело устроено похожим образом, но, конечно, оно более женственное. На другой стороне все может быть так же, поэтому, я думаю, что тебе придется проявить серьезность и не поддаваться этому, может, даже силу... – Что ты несёшь?! – Он всё-таки не сдерживается, рычит, сжимая в руках простыню до треска. Джисон падает спиной на подушки и перину, прикрывая лицо прохладным полотенцем и дышит, глубоко и часто, стараясь угомонить себя. Он не может набросится на нее и заткнуть. Не тогда, когда ему, наконец, пытаются объяснить что с ним происходит. Кровать прогнулась ближе к нему и прохладная ладонь легла на его разгоряченную грудь и Джисон дёрнулся, чувствуя спазмы в груди. Вновь наворачиваются слезы. – Бедное мое дитя... – Она погладила его второй рукой по волосам, позволяя, свернуться вокруг ее ног и спины скулящим безобразием. – Не сопротивляйся, этому суждено произойти. Ты только измучаешь себя. Отпусти, отпусти свое сердце. – Она приподняла его со своих колен и прижала к своей груди, укачивая, словно ребёнка. Добрый материнский поцелуй лег на взмокший от пота висок, – Благословляю тебя. Будь осторожен. – Почему ты про... прощаешься со мной? – Джисон задыхается от слез в полотенце, но отнять от лица его нет сил. – Ни в коем случае, мой милый, я всегда с тобой, чтобы ни произошло. – Она укачивает его, напевая старую колыбельную без слов, с любовью поглаживая по спине, пока рыдания на ее груди не прекращаются. Она осторожно опускает сына на подушки, боясь потревожить усталый сон. – Просто я боюсь не попрощаться с тобой должным образом, перед твоим уходом. – Королева рассматривает бледные черты лица своего сына, видя в них того, кто навсегда забрал её любовь, не смотря на боль и разочарование. – Я буду молить наших богов о том, чтобы твоя история не стала похожа на мою. *** Утром Джисон чувствует себя разбитым больше обычного. Словно он по-настоящему болен или его мозг так обманывает, для того, чтобы получить хоть немного нормального отдыха. Джисон впервые спит до обеда и не выходит к ужину из-за потери аппетита. Его спасают только слуги, которые по приказу матери приносят ему искусно нарезанные фрукты в больших количествах. Джисон поглощает их не раздумывая, будто это единственное, чем он может себя занять. Он все время думает о том, что ему говорила королева. Преобладание мужского над женским? Как такое может быть? Он ведь ничем не отличается от мужчин, он... видел. Воспоминания о забавах со слугами и служанками вызывают необъяснимую тошноту. Он бесцельно взялся за книги, в надежде найти что-то, что он пропустил, но прочитывая страницу за страницей он даже не задумывался над текстом. Зверь... Его зверь... Кто он? Волк? Тот самый, что был на пляже недавно? «– Предназначение? – Дать потомство...» Джисон нахмурился, взглянув в окно. Луна играла в прятки за облаками и вовсе не обращала внимания на человека. Потомство... Дети? Он ребенок человека и зверя? Но раз так, где когти, шерсть, хвост? Бред... Джисон вскочил с подоконника, едва не снося подсвечники, и направился к зеркалу со злой решимостью стаскивая с себя одежду. Он повернулся одним боком, другим, рассматривая свой копчик, зарылся руками в волосы и взглянул на зубы. Ничего нового он в себе не увидел, да и вряд-ли оно появилось бы всего за одну ночь от одного рассказа. – Преобладание мужского над женским... – Джисон с силой нахмурился, пытаясь заставить свой мозг работать в неизвестном направлении и унять раздражение от всей этой идиотской ситуации. Он шепчет эту фразу снова и снова для того, чтобы не сойти с ума от того давления, которое возникает из-за этих мыслей. Вспоминая учебники анатомии он раз за разом проходится по своей нагой фигуре, чувствуя себя все более неуютно. – Мужского. – Джисон посмотрел на свой пах, на мужское достоинство, не скрытое бельем, и на широкие плечи, – Над женским. – Он посмотрел на свою слегка объёмную от физических тренировок грудь и накаченные мышцы ног. Кое-где был здоровый физический рельеф. Он даже напряг свои руки, чтобы удостовериться в наличии хорошего тонуса в мышцах плеч и предплечий. «– Мое тело устроено похожим образом, но, конечно, оно более женственное.» Джисон закусил губу, сложив руки на груди. Он просто не понимал куда мыслить. – Более женственное. Преобладание... женского, – Принц снова посмотрел на свою грудь, ещё более выделившуюся от положения рук. Скользнул взглядом вниз по талии. Она тонкая. Почти как у матери, но это ведь просто наследственность? Здесь нет ничего такого. Он вспомнил рисунки греческих статуй и богов. У всех мужских фигур был рельефный пресс и мощный торс, помимо проработанных мышц ног, рук и спины. В этом плане Джисон чуть более утонченный, но это ведь не женское. Да и женщины на рисунках были далеко не тонкими тростинками. Интереса ради Джисон сжал свой жирок на животе двумя пальцами и встал к зеркалу в полуобороте. Женского. Женщины вынашивают детей. Джисон положил ладонь на пупок, бездумно погладив свою кожу вверх и вниз. Он видел беременных служанок и часто помогал им перетаскивать тяжести, если они попадались ему на пути. Он надул живот воздухом и встал в позу, которую часто видел у женщин, когда они разговаривали со своим чадом сквозь одежды и живот – они клали руки на низ живота и на верх. «– На другой стороне все может быть так же, поэтому, я думаю, что тебе придется проявить серьезность и не поддаваться этому, может, даже силу... » Джисон вздрогнул от своих мыслей и резко втянул живот, принимаясь одеваться. Это немыслимо. Невозможно. Бредово и даже отвратительно. Он молча принимает ванну перед сном, физически пытаясь заглушить все мысли в голове, потому что он уже невообразимо от них устал. Он не смотрит в окна, зашторивает их и почему-то боится. Страх мешает ему спокойно спать. Несколько дней к ряду он пытается встретиться с матерью, но когда бы он не подошёл к её кабинету или к кабинету отца?... короля, он не получал ответа. Зато Джисон наконец смог занять свою голову другим насущным вопросом. Вероятно, надвигалась война. *** Джисон возобновил тренировки. После разговора с матерью в нем что-то успокоилось и он смог вздохнуть чуть более свободно. Лук наконец не трещал от перенапряжения, тетива не резала пальцы, а ножи и мечи снова уверенно лежали в руках. Возможно, он мог бы забыть обо всем этом, стать более полезным для страны, изучив их положение до конца и посвятив себя планам короля и королевы. Смог бы он сражаться на поле боя с остальными и защищать свой дом? Он был обязан это сделать. Однако, за белой полосой снова следовала черная и сон принца вновь стал беспокойным. Новая луна приносила ему кошмары. Снова те же, снова страх, снова боль в груди и свежие расчесы. А ещё вой. В первый раз Джисон проснулся от него в холодном поту. Тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель между занавесками, а не освещенные темные углы комнаты вдруг казались опасными. Джисон в панике раздвинул плотные ткани, оглядывая комнату. Но все было спокойно. А затем снова раздался тонкий, одинокий вой, где-то в дали леса, который начинался у дальнего края побережья и уходил в горы, покрывая их плотным черным массивом. Джисон схватился за сердце – оно стучало так, что у него темнело в глазах и холодило грудь. И снова, и снова... Вой, вой вой... Тоскливый, болезненный, словно водку вспороли душу, оставив умирать пустым, от потери... Джисону стало страшно так, словно это был он сам. Словно это его переламывало изнутри, словно у него сердце просилось наружу и болело. – Хватит... Хватит!... – Джисон взвыл сам и бессильно застонал, сползая под подоконник. Ноги казались ватными, а руки ледяными. Волк ненадолго затянул вой ещё раз, ещё более надрывно, и затих, словно послушался. Или устал. Джисон точно от этого устал. Он поднялся на ослабшие от горечи ноги, тяжело опираясь на тумбу у стола и дополз до постели, зарываясь под пуховое одеяло. Холод будто ломал его кости изнутри, он дрожал, бесцельно проваливаясь в неглубокие, беспокойные сны снова и снова, пока луну на небе не сменило солнце. Это была выматывающая ночь... *** – Если вы все ещё изъявляете желание участвовать в битве за наши земли, то вам, видимо, стоит снова принять ванну со льдом, принц, и привести себя в чувство. – Острие упёрлось в королевский подбородок, направляемое недовольным учителем боевых искусств. Клинок выпал из рук Джисона и он измученно вздохнул. Он и сам знал, что подводит свой народ. – Возможно. Простите, учитель Ким. – Джисон низко кланяется, чувствуя во рту горечь от желчи. Отсутствие мяса в рационе завязывало желудок в узел. – Если тебе нужны уши, то ты всегда знаешь, что можешь все мне рассказать. Джисон кивает, расстегивая защитные манжеты и пояс. – Я ценю это, спасибо. – Джисон не хочет отмахиваться так от, действительно, друга, но с языка это слетает раньше, чем он об этом думает. Неловкую паузу хочется заполнить. – Я слышал волка в лесу. – И правда. Повадился в окраинах грабить загоны. – Джисон рад, что Сынмин спокойно подхватывает его смену разговора и не реагирует на отказ. – Стража говорит, его нагнали прошлой ночью, даже смогли ранить в грудь или в живот, но это огромный зверь. По крайней мере по слухам, у страха глаза велики. – Сынмин хмыкает, стряхивая со штанов пыль. У Джисона ухает все из груди вниз. Шерстяной комок, заменяющий ему сердце сейчас, бьётся так быстро и больно, что вот-вот преодолеет горло и вывалился наружу. – Все нормально? – Сынмин останавливается у выхода с территории тренировочного полигона. – Не волнуйся, уверен его скоро добьют. Желаю Вам хорошего вечера, Ваше высочество. – Сынмин встаёт по струнке смирно и слегка склоняет голову. По в арку завернула смена караула и Джисон поджал губы, замяв в себе гневные слова. Он был готов предупредительно зарычать на его слова. Слышать о таком... казалось немыслимым. *** На фоне поднявшейся в груди тревоги, у принца разыгрывается нездоровый аппетит и в свою комнату он вваливается с тошнотой. Ну, хотя бы он потешил мать и короля, хотя они смотрели на него косо, а мать и вовсе пыталась отвлечь его от еды, заинтересовав, наконец, делами страны. Джисон молча ел и слушал. Принц погружается в ледяную воду с головой, но всего на пару секунд – душевная боль сменяется физической, назревали слезы от бессилия и усталости и Джисон полностью погрузился в процесс подготовки ко сну уже в горячей ванной, снова с полотенцем на лице и снова без зазрения совести отдавая себя на мытьё слугам. Это довольно приятно, оказывается. И засыпает он проще, без длительных уговоров в темноте. *** Джисона будит резкий стук в окно, как если бы в стекло врезалась птица. Он вскакивает, пугаясь тяжёлого полотенца на лице поначалу и, задыхаясь и шатаясь от резкого пробуждения, с опаской подходит к тяжёлым занавескам, отодвигая один край. На стекле кроваво-жирное пятно, размером с бочку для вина. Как если бы он лицом прислонился к зеркалу. Возможно просто стая птиц. Джисон вздыхает и трет глаза, желая избавиться от запекшейся грязи в глазах и с отвращением приоткрывает окно, чувствуя духоту комнаты спиной, а холод мрамора ступнями. Но он не успевает даже взглянуть вниз, как в открытое окно неловким прыжком пытается впрыгнуть волк, а его лапы скользят по мрамору подоконника, съезжая обратно вниз. Принц цепляется взглядом за чужой бешено горящий взгляд. Крик, застрявший от неожиданности в горле, Джисон издает через хрип, от того, что шерстяное сердце больно бьёт по человеческому. Именно оно руководит его руками, хватая зверя за шкирку и затаскивая в комнату. Его шерсть жёсткая, грязная, непонятного цвета, оставляет на руках кровавые разводы. Волк тяжело дышит, рухнув на пол, Джисон же долго стоит неподвижно позади его спины, едва дыша. Зверь, видимо собравшись с силами, начинает неловко вставать, барахтаясь на полу, словно дурашливый пёс. Джисон перескочил кровать, находя в письменном столе скрытый кинжал и крепко сжимает его в ладони, превратившись во внимание и медленно прохожя к двери. Волк, на трясущихся ногах, с подгибающейся головой, ползет к нему, пузом собирая пыль с мраморного пола и заливая  персидский ковер грязью и кровью. Джисон не может понять где его раны, они словно повсюду. Слова никак не пробиваются в горло сквозь трясущееся сердце, а обезумевший зверь все надвигается, прижав уши к голове и хрипло скуля. Джисон отступает к двери и предупредительно встаёт в стойку, выставив кинжал. Руки почему-то трясутся и не слушаются. Волк всё-таки падает мордой на пол и грузно дышит, кажется, едва справляясь с функцией дыхания. И смотрит. Так жалобно смотрит медовыми глазами, в которых скапливаются слезы. Он машет глязным хвостом едва-едва, силясь достать до его ног хотя бы носом, хотя бы языком. Джисона сдавливает жалость, словно его заковали в железные обручи и у него самого щиплет нос. – Что ты смотришь так на меня? – Голос от напряжения едва заметно дрожит, отдавая сталью клинка в руке. Волк скулит только чаще и выше, шкрябая когтями по полу в его направлении. – Что? – Джисон наклоняет голову в сторону, рассматривая раскинувшуюся тушу. В чужую шерсть он мог бы укутаться как в шубу и ещё хватило бы на вторую. Волк едва двигал задними лапами и Джисон искренне не понимал каким образом он совершил прыжок в такую высоту к окнам его спальни. Даже два. Он обходит его со спины, рассматривая свалявшуюся шерсть, но волк протестующе жалобно тявкает и его дыхание сбивается, больше походя на всхлипы. Джисона останавливает острая боль, кольнувшая грудь. Вид и звук чужих слез, подмораживает конечности. Словно это не правильно, не должно происходить. Не должно происходить по вине Джисона. – Что, ты хочешь чтобы я подошел? – Проглотив комок неизвестных ему чувств, принц встал напротив волчьей морды, откуда катились градом настоящие слезы. Волки вообще могут так по-человечески плакать? Волк тоскливо лижет пол в ответ, корчась и пытаясь достать до его голых ног. Джисон не выдерживает. Он осторожно шагает ближе, просто чтобы узнать – так ли он понял чужую просьбу. Шершавый, горячий и мокрый волчий язык лижет его ступни так отчаянно, чужой хвост виляет так сильно, что Джисон уверен – туда уходят все силы изнемогающего существа. Почему в груди хрустит. Может быть, шерстяное сердце, может человеческое. Может они вовсе сплетаются воедино – Джисон не знает. Только его собственные горячие слезы знают от чего в груди так давит и почему ощущение близости зверя будто дарит ему крылья и освобождает из беспросветной тьмы и боли предыдущих недель. Принц падает на колени перед волчьей головой, обессиленно ведомый рвущимся наружу нечто из груди. Звякнул кинжал по полу. Почему-то кажется, что зарыться пальцами в грязную шерсть – правильное решение. Шерстяное сердце толкается навстречу волчьему, плачет и говорит его устами, против воли человека. – Я так... Я... Я так скучал... Я так... Так долго тебя ждал... Чанни... Мой Чанни... Мой волк...