Girl, so confusing

Колёсики чемодана неприятно скрипят по разъебанной плитке лестничного пролёта дряхлой хрущевки. Лифт как всегда не работает, а лёгкие отказывают после небольшого кардио по загаженным ступеням. Пять этажей с багажом, забитым бесконечными обновками и сувенирами для всей родни, — тот ещё экспириенс, который напоминает о том, что стоило бы прислушаться к рилсам фитоняшек и забежать в зал, чтобы компенсировать затворнический образ жизни. Дана подумала об этом, ещё когда оказалась с оторванной ручкой чемодана в руках и серебристым предателем, который завалился на бок прямо на асфальт перед терминалом Шереметьево. Милый дом встречает привычным запахом гнилой побелки с примесью сигаретного дыма этажом ниже и нотками кулинарных успехов соседки справа. Ицкова даже немного отвлекается на это, позволяя себе расплыться в осторожной улыбке, чтобы не чувствовать ноющую боль в напряжённых ладонях. Всё-таки родной хтонический вайб разъебанных падиков всегда будет приятнее прилизанных английских улочек с микродомиками или промозглых лондоских отелей. Никакой британский косячок не заменит выкуренную заначку соседа прямо в форточку подъезда. Сейчас бы очень хотелось сигарету, но мысли о кровати куда приятнее, поэтому Дана с остервенением перетряхивает сумку, чтобы найти ключи и наконец-то попасть в квартиру. Дай боже хозяйка не сменила замки за время месячного отсутствия девушки. Эта мысль как раз попадает в тайминг с ключом, который отказывается поворачиваться в замочной скважине. Тело сразу же пробивает холодным потом, который мгновенно улетучивается на первой июньской жаре. — Что вам нахуй надо у моей квартиры?! Я вас не звала! Доставок цветов не жду! — женский вопль по ту сторону двери становится добивочным, но Дана, наоборот, приходит в себя от него. Ебанутая хозяйка её квартиры наконец-то заселила вторую комнату, но не удосужилась сказать об этом ни Ицковой, ни незнакомке, которая скоро будет гавкать на дверь, чтобы отогнать внезапных взломщиков «её» квартиры. Всё просто, как два плюс два. — Хватит орать, идиотка! Я твоя соседка, в глазок посмотри! — завтра об этой хуйне будет трещать весь чат дома. Дана ставит сотку и бутылку Балтики, которую она взяткой подбрасывает соседу, чтобы тот не палил, что это она курит на балконе, не давая житья старушке снизу. Удивительно, но это срабатывает. Слышится знакомый звон ключей в замочной скважине, слегка просевшая дверь издаёт свои любимые предсмертные скрипы — самые божественные звуки, которые можно слышать после пятичасовой задержки рейса и четырёх часов полёта. — Ну наконец-то, — Дана даже не смотрит перед собой, просто вваливается с чемоданом на порог, чтобы дверь не захлопнули прямо у неё перед носом, и остаётся сидеть на полу, пытаясь прийти в себя. Старая привычка после долгих поездок. Кожа на ладонях стягивается и пульсирует, а одышка после борьбы с чемоданом ещё больше разрывает лёгкие. Ицковой совсем не хочется открывать глаза: даже через тонкую кожу век чувствуется, что коридор залит ярким солнцем. Но столкнуться взглядом с новой действительностью всё-таки приходится. У действительности оказываются очень длинные ноги, тонкие лодыжки, обрамлённые грубыми ремешками уродливых остроносых туфель. Взгляд двигается дальше по бледным, чуть розоватым коленкам, и осторожно проскальзывает под тёмную джинсовую юбку. Дана вовремя одергивает себя и замирает на еле читаемой татуировке на мягком бедре. Духота в старой квартире становится ещё более ощутимой, смешивается с горькими унисекс духами и застревает в пересохшем горле. — Меня где-то наебали, да? — голос сверху звучит уже менее разгневанно, скорее разочарованно. Дана стряхивает рваную чёлку с лица и наконец-то пытается поднять себя на ноги, цепляясь короткими ногтями за потресканный лаковый пуфик. Глаза так дальше и скользят вверх: по укороченной позерской рокерской футболке, худым рукам в татуировках и плечам в девяносто градусов, по которым струятся крашеные чёрные волосы. — Просто у Галины Васильевны амнезия и нежелание писать сообщения в телегу. Меня Дана зовут, живу в во-о-о-о-он той закрытой на замок комнате вот уже полгода и регулярно воюю с тараканами, надеюсь, хоть об этом тебе рассказали. И, кстати, у меня аллергия на цветы. Это на случай, если кто-то из твоих ухажёров решит сделать сюрпрайз, — Ицкова заканчивает эту тираду прямо в аристократичное, но местами грубоватое лицо, на котором идеально вписались чуть подколотые губы c пирсингом, чуть искривлённые в усмешке. От такой мордашки испытываешь только лёгкие мурашки по телу, будто столкнулась с мавкой, которая поцелуем утащит тебя на дно реки. — Я Соня и я в ахуе, — протянутая ладонь с длинным чёрным маникюром оказывается слёгка влажной, но всё равно очень мягкой. Дана неуверенно пожимает её в ответ.

***

Дана забывает каково просыпаться в своей постели и вдыхать затхлый воздух, который настоялся за ночь на жаре. Тяжёлое одеяло, под которым она спит даже летом, скомкано где-то в ногах. Домашняя футболка задралась до груди из-за беспокойного сна, демонстрируя редким постерам на стенах то, от чего нужно стыдливо отводить взгляд. Ицковой похуй, она не спеша потягивается в кровати, чувствуя как редкие солнечные лучи, пробивающиеся через блэкаут шторы, проходятся по груди и голым бёдрам. Хочется отрубиться ещё на часик, но комп в режиме ожидания издевательски подсказывает, что время перевалило за двенадцать. В голове сразу же всплывают почти проёбанные дедлайны по битам, которые от неё, вообще-то, ждут уже через пару часов. Девушке не удаётся подавить предательский зевок — одни мысли о подъёме утомляют. Приходится потянуться ещё раз, чтобы сбросить остатки утренней вялости и почувствовать своё ссохшееся тело, которое сейчас очень нуждается в сырой воде из фильтра. Дана слегка перебарщивает, когда слишком сильно сжимает бёдра, чувствуя влажность и тёплый импульс внизу живота, который приятно расходится по всему телу. Долго думать не приходится: появляется лучший способ, чтобы взбодриться с утра. Одна ладонь сразу же ложится на обласканную лучами грудь, осторожно сжимая острую горошину соска, а вторая скользит чуть ниже, проходится по выпирающим рёбрам и втянутому животу, чтобы скрыться в небольшом островке светлых волос, скрытом тканью. Пальцы следуют дальше, чтобы безошибочно оказаться на клиторе, который уже исследован вдоль и поперёк. Грустно? Подрочи. Весело? Тоже подрочи. Всё, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. На проникновение нет никакого настроения, поэтому Ицкова лишь сильнее сводит колени и напрягает все мышцы таза, чтобы усилить трение на пронизывающую всё тело разрядами точку. Дана постепенно наращивает темп, опускает пальцы ко входу, чтобы собрать смазку, и возвращается обратно, чтобы не продолжать на сухую. Другая ладонь уже неприятно прилипает к груди из-за жары, пота и неритмичного движения по коже и чувствительному орелу, а разрядка так и не приближается. В голове мелькают отрывки из порно, которое Дана смотрела накануне. Миниатюрная милашка делает страстный и горячий минет с окончанием в рот. Но этого оказывается недостаточно, уже не вставляет. Хочется чего-то другого: осиную талию, налитую грудь в пиздатом лифчике, который мал на целый размер, базовые чёрные стринги, выглядывающие из серых спортивок, тёмные волосы, хаотично разбросанные по плечам и татуированным ключицам, и пухлые губы с ноткой гиалуронки. От этой картинки по внутренней стороне бёдер пробегают стыдливые мурашки, но это только раззадоривает. Дрочить на свою соседку — особый вид адреналина. Смотреть на нее исподтишка во время завтрака. Красить губы её тёмной помадой, когда та не видит. Тырить её шмотки под предлогом «мне нечего надеть на блядки». Представлять, как трясутся сонины коленки, пока язык Даны успешно работает между чужих ног, раздвигая складочки. Это уже слишком, но этого хватает, чтобы впустить в лёгкие воздух для последнего рывка. — Блять! — внезапный щелчок двери сливается со звучным стоном. После этого слова, соскользнувшего с чужих губ, Ицкова слышит только белый шум, потому что всё сознание утекает куда-то в район клитора, сосредотачиваясь на тёплых, пульсирующих ощущениях, которые заставляют зайтись в судороге всю нижнюю часть тела. Ладонь так и остаётся в нижнем белье, сжимая пульсирующую промежность, влажную от смазки. В дверях уже никого нет, слышится только невнятное бормотание видоса с ютуба на кухне, нервный звон кружек и хлопки дверцами кухонного гарнитура. Ей стыдно. Очень и очень стыдно, что вновь бесцеремонно ворвалась в чужое личное пространство, которое она и так регулярно нарушает, оставляя двойные сигналы и совершенно грубые намёки. Дане вот не стыдно — Соня получила то, чего хотела. Даже сполна.

***

В желудок не лезет ничего кроме энергетика и сигаретного дыма, поэтому Дана решает провести завтрак прямо на балконе, листая глупые тиктоки, которые Дмитриева накидала ей на ночь. Лайкает бесконечные «мы», «ты», «прям мы» и «нам обязательно надо это снять», слыша, как приходят уведомления на чужой мобильник на кухне. Соня жуёт свою пп-яичницу с авокадо и запивает её вчерашним остывшим чаем, втыкая в видос с очередными фэшн-предиктами. Ицкова смотрит на её профиль через старый бабушкин тюль, который развевается на слабом летнем ветру. Это не единственная преграда, которая разделяет их сейчас, но Дана слишком благодарна за неё. Так она может втихую разглядывать прямой нос и тонкие изломы светлых бровей, негодующе вздымающиеся на очередную тупость, раздающуюся с экрана. Сегодня на Соне только светлая майка в облипочку, один из немногочисленных кружевных лифчиков Даны и шорты по колено. Уже успела куда-то намылиться, сто процентов. Но сейчас главное не это. Дана очень хочет повоевать за свои шмотки. Просто так, назло, чтобы навалить лишней драмы и показать, как её всё это заебало. Она делает последнюю затяжку и метит мимо пепельницы, чтобы как можно быстрее просочиться обратно на кухню. Девушка за столом слегка дёргается, но не решается оторвать взгляд, предчувствуя неловкий разговор на «ту самую тему». Одно дело подробно обсуждать бывших парней, девушек, походы к гинекологу в самых жутких подробностях, кидать друг другу фембоев и делить ванну, пока вы обе пытаетесь собраться на тусовку, а другое — видеть напряжённые от удовольствия мышцы и слушать прерывистое дыхание вкупе с шуршанием кусочка хлопковой ткани, которая не скрывает практически ничего. — С каких пор твои сиськи влезают в лифчики из детского отдела? — Дана с точностью серийного убийцы оттягивает лямку и заставляет её с громким щелчком приземлиться обратно на сонино плечо. Та шипит и хватается за ушибленное место. — Какого хуя?! — знает, что за это утро проебалась по всем фронтам, но не может подобрать адекватное оправдание, — Ты совсем больная так делать? — Возможно… Хватит пиздить мои вещи! Ты растянешь мне последние остатки былой роскоши, купленной на скидках в Англии! — в конце Ицкова уже не сдерживается и позволяет себе сменить гнев на милость, выпуская смешок. — Я не виновата, что место для сушилки есть только у тебя в комнате. Я пыталась…— всё-таки этот неприятный диалог случится, — Я пыталась добраться до неё, но ты решила предаться греху прямо в это благословенное утро. На этом моменте их обеих разрывает смех. Соню — нервный, а Дану — слегка злорадный, потому что девушка перед ней впервые теряет всю свою ебанутую уверенность в себе, девушка, которая спокойно может оголить грудь всему своему телеграм-каналу или может залезть на колени к незнакомому парню ради, как говорится, контента. На душе даже становится как-то теплее, когда Дмитриева зарывается лицом в ладони и стыдливо стонет, желая, чтобы этот ужас поскорее закончился. — Сегодня я точно вознеслась к Богу, милая.

***

Ицкова больше не вспоминала об этом инциденте. Почти. До момента, когда не оказалась верхом на чужих бёдрах, окружённая небольшими студийными софтбоксами. На фоне играет что-то типа Grimes и фонк-ремиксы на Серебро, искусственный свет жарит нещадно, а не уложенная чёлка лезет в глаза, закрывая обзор на небольшой экранчик на камере, где мелькает томное модельное лицо Сони. Девушка под Даной позирует, пытаясь сохранить нейтральные эмоции, но сентябрьское бабье лето и тесный контакт с Ицковой нагоняют ещё больше тепла, от которого не спасает открытый топик, закрывающий только две трети груди, и микро-шорты, которые могли бы посоревноваться в степени открытости с нижним бельём на высокой посадке. — Можешь поменьше дёргаться? Я не могу нормально зазумить, — Дана пытается подцепить короткими ногтями небольшой рычажок на камере, но чужие фрикции заставляют её подпрыгивать как на самых глубоких дорожных ямах, чувствуя острые тазовые косточки. Соня старается не отвлекаться, чтобы не сбить настрой, но отнимает от лица свои тонкие пальцы с наманикюренными чёрными стилетами. — А ты перестань ёрзать, мне очень жарко! — Дмитриева следует главным советам Тайры Бэнкс, улыбается глазами в камеру и коротко подмигивает воображаемым зрителям (Дана может считать, что ей), пока её острые ногти внезапно вонзаются в мягкие половинки плоской даниной задницы. Девушка вскрикивает и теряет равновесие, заваливаясь на тело перед собой, а камера успевает запечатлеть самодовольную ухмылку Сони, которая с радостью раскрывает свои объятия, слегка уворачиваясь от техники, стремящейся влететь ей прямо в свежий пирсинг носа. Дыхание сразу же учащается, как только ворох мягких волос зарывается между грудей, приземляясь на твёрдое местечко под ключицами. Дана пытается брыкаться, но быстро теряет запал, убаюкиваясь пружинящим движением рёбер и острыми кончиками ногтей, которые приятно зарываются в короткие, небрежно уложенные волосы, невесомо проходясь по коже головы, вызывая мурашки до самых лопаток. Дана в ответ вжимается только сильнее, чувствуя губами соль на коже и заходящееся сердцебиение, а затем чувствует, как длинные ноги, обтянутые драными белыми копронками обхватывают её где-то на уровне поясницы, прижимая ещё ближе. Камера насмешливо мигает красной лампочкой. Соня клюёт коричневой помадой в тёмно-каштановую макушку, застывая так на пару долгих секунд, пока под плотной джинсовой тканью шорт разливаются пульсирующие разряды, оседающие приятным расслаблением вплоть до кончиков пальцев ног, замурованных в узкие туфли-лодочки. — Я очень люблю тебя. Дана знает. Также она знает, что Соня падка нести хуйню или закладывать в такие важные слова совсем иной смысл. Поэтому Ицкова предпочитает не смаргивать это наваждение, оставаясь наедине со своими смыслами, от которых не так больно.

***

Они разругались вдрызг. Так, что из шкафов летела одежда, а бутыльки на туалетном столике со стуком дрожали на гладкой поверхности, сливаясь с эхом от бесконечных криков. Дане даже трудно сказать, что стало триггером: очередная уебищная интрижка Сони, которая делает мозги им обоим, их странный петтинг, который продолжает случаться с некоторой периодичностью, музыкальные и бытовые разногласия и куча другой мелкой хуйни, которая накопилась за последние месяцы. Дана просто не смогла ничего сделать, только молчаливо утирала запястьями мокрые дорожки на щеках, пока Дмитриева натягивала на себя очень узкое платье, лавируя из комнаты в комнату и параллельно покрывая Ицкову хуями. Она делает так всегда, особенно, когда слишком близко подбираешься к сути, практически докапываясь до правды. В этот раз тяжёлой правдой оказались ебливые отношения с арт-директором, какого-то ноунейм рэпера, которому важны только красивые ножки, которые будут раздвигаться перед его членом. Дана, конечно же, озвучила это вслух, потому что они обе думали об этом уже достаточно долгое время. Но Соне не нравится так думать, ей нравится получать внимание и пользоваться теми, кто его проявляет, и не нравится быть в противоположной позиции, где Дмитриева становится просто красивым куском мяса для ебли. Как же тяжело избежать этого клейма, когда в глазах только дорогие коктейли, бесплатная бронь на студии для съёмок, бартерные шмотки и куча других дешёвых понтов. Дана знает, что в Соне есть что-то, кроме этого, что Соня круто стайлит шмотки, продюсирует самые ебанутые съёмки и пишет самые трогательные стихи в заметках разбитого айфона, на которые Ицкова готова вечно сочинять биты. Два часа назад Дмитриевой было насрать на всё это, на то, какая она в глазах Даны даже после всех хуёв, которые она накидала старшей за щеку. Соня дождалась своего комфорт плюс такси и укатила куда-то в центр, оставив Ицкову посреди разъебанной комнаты. Дана держалась до последнего и рухнула на колени, как только раздался хлопок двери. Она привыкла быть терпилой — в этот раз тоже стерпит, а потом снимет тупой тикток с хэштегом #базавлв, залутает фейм и, возможно, напишет целый альбом про ледяные глаза, которые сделали больно её сердцу и бла-бла-бла. Но пока её хватает на то, чтобы обхватить себя за колени и выдохнуть, чувствуя под задницей ворс белоснежного ковра Сони. Высохшие капли на щеках неприятно стягивают кожу, а телефон, лежащий на тумбочке рядом, раздражает постоянно вспыхивающим от уведомлений экраном. Это немного сводит с ума, потому что в тишине квартиры до сих пор слышится эхо звонкого «да пошла ты нахуй», которое Дана успела кинуть в чужую спину. Возможно, это было зря, и Ицкова теперь сгнобит себя изнутри. Можно начинать прямо сейчас, на этом полу, в ворохе дизайнерских шмоток, кропотливо выисканных по сешкам и ресейлам. Дана сползает ниже по собственным коленям и в итоге заваливается на бок, примагниченная к полу. Веки тяжелеют вместе со всем телом, а тёплый свет винтажного торшера делает одолжение, не напрягая своим присутствием. Икцова практически проваливается в сон, очень поверхностный и тревожный, чувствуя, как у неё трещит голова от старых слёз. Время проходит слишком тягуче и незаметно, экран телефона в какой-то момент наконец-то затухает, отгоняя соблазн проверить время. Хочется застыть в этом моменте, где всё уже практически закончилось, но нервный звон ключей и скрип старой входной двери заставляет перетрясти все кости. Даже быстрый стук каблуков не заставляет Дану отлипнуть от ковра и втыкания в темноту собственных век. — Во-первых, сама пошла нахуй! — Соня вихрем врывается в комнату и сразу же цепляется стилетами за голую лодыжку и тянет Ицкову по ковру, чтобы привести эту драмаквин в чувства, — Во-вторых, какого хуя ты не отвечаешь на сообщения! На бедре остаётся неприятный ожог от скольжения по светлой синтетике, Дана шипит и резко вскидывает голову вверх, чтобы наткнуться на белоснежное заплаканное лицо с разводами красной туши, которая мерзкими комочками опала на щёки, добавив им непривычного румянца. — Хватит молчать! — Дмитриева не унимается, садится на корточки, игнорируя задравшееся платье, и кладёт ладонь на пострадавшее бедро Даны и пытается растереть его, делая только хуже, но не осознавая этого. По лицу всё так же стекают редкие крупные капли, закатываясь куда-то на татуированную шею. А Дана молчит, потому что она в ахуе. Она уже даже не чувствует боли от чужих зацикленных движений, но всё-таки останавливает сонину руку, прекращая гневное бормотание и этот странный акт неосознанного садизма. Чужое лицо оказывается заключено в ладони Ицковой, она сжимает его совсем невесомо, стирает пару одиноких капель с подбородка и сдерживается, чтобы вновь не попробовать их на соль. Соня редко бывает такой уязвимой перед ней, чаще случается так, что все секреты и переживания она выбалтывает по пьяне, при этом нервно хихикая, а потом напрочь забывает, что была какая-то проблема. И так каждый раз, но не в этот. Сейчас проблема живёт прямо за стенкой, сидит прямо перед ней и никуда не исчезает. — Почему ты вернулась? Ты такси что ли развернула, дура, — Дана ещё раз проходится пальцем по влажной щеке и пытается разглядеть сонины глаза через слипшиеся ресницы. — Я, блять, гнала обратно, потому что я правда дура, Дан, — она это практически шепчет, пытается вывернуться из ладоней, но ей просто не позволяют. Приходится упереться руками в колени напротив. Выходит слишком слабая попытка освободиться. — Я знаю, — так же тихо, чтобы не спугнуть мысль, — Ты мне нравишься даже такой дурой. — Перестань, пожалуйста. Меня сейчас хватит сердечный приступ, если ты не прекратишь. — Я не прекращу, потому что ты должна узнать, что я пиздострадаю по тебе последние четыре месяца, из которых два ты в курсе происходящего. И даже не смей делать вид, что это не так! — Дана пытается держаться, но к концу фразы её голос всё равно становится громче. Соня в ответ лишь смаргивает новую партию горячих слёз и закрывает глаза. У Даны внутри всё разрывается и кипит, словно она один огромный вулкан, который копил в себе годами раскалённую лаву. Соня ещё давно писала какие-то текста про вулканы, Ицкова уже плохо помнит, но релейтится максимально и в глубине надеется, что эти строки были написаны для неё. Её губы решают это проверить. Мягко приземляются на чужие, практически ничего не требуют, смазывая остатки тёмной помады. Дмитриева лишь вздрагивает и прижимается в ответ, вновь пытаясь выскользнуть из рук, и Соня наконец-то позволяет ей это сделать, раскрывая колени, чтобы пробраться к тощей девичьей талии. Она цепляется за задравшееся платье и тянет на себя, углубляя поцелуй, который в считанные секунды стал взаимным. Соня раскрывает пухлые губы и успевает пройтись по ним языком, слизывая остатки даниной слюны и безвкусный блеск. Всё, чтобы вскоре вернуться к губам напротив, вцепиться в них с новой силой и грубо исследовать нижний ряд зубов, превращая поцелуй в какое-то дикое, совершенно голодное противостояние. Дана пытается перехватить инициативу обратно, но оказывается повержена чужим языком, который совершенно по-блядски проходится по её нижней губе, прежде чем снова исчезнуть у Ицковой во рту. Дмитриева перебирается к Дане на колени, окончательно оголяя нижнюю часть тела, потому что платье закаталось уже практически до рёбер, показывая этому невинному свету нижнее бельё с идиотской похабной надписью прямо на лобке и очень маленьким количеством ткани на заднице. Зато Дана находит, куда приземлить свои ладони. Наконец-то удаётся перехватить первенство в этой борьбе: в качестве обманного манёвра девушка разводит две половинки и впивается в одну из них отросшими ногтями, за что получает невнятное мычание прямо в рот. Поцелуй разрывается практически моментально, но Дмитриева оставляет напоследок лёгкий чмок, который вновь отгоняет всю кровь к паху. — Мне очень жаль, правда. Я идиотка, — только Соня умеет так перескакивать с разных вайбов, входя в состояние искреннего раскаяния. — Скажи мне одно: ты поняла всё, когда застала меня за дрочкой? Только честно! — Ой, да иди ты нахуй. Конечно же. Только в этот момент она, скорее, окончательно убедилась в том, что у неё фетиш на ношение чужих вещей.