Сизый голубь

— Я прошу тебя, Блейз. Не говори ей ничего обо мне. Ни единого слова. — Ты просто сумасшедший! — раздраженно выдохнул парень,— Ты понимаешь что ты делаешь? — Я понимаю. Это ты никак понять не можешь, что мой план без этого не сработает. — Из всех вариантов ты решил выбрать самый уебский,да? Парень подошел к другу и ткнул пальцем в грудь. — Ты разобьешь ей сердце. Малфой горько усмехнулся. Под его глазами пролегли синяки, лицо осунулось и скулы стали более выраженными. Волосы давно жили сами по себе без идеальной укладки, оставаясь волнистыми. — А себе? — он поднял уставшие глаза на друга,— А себе, Блейз, я не разобью сердце? Забини ничего не ответил. По его лицу заходили желваки и он шумно выдохнул, отпуская друга и снова отходя на шаг назад. — Это не спонтанное решение, понимаешь? Мы приняли его вместе с мамой и блять, да, оно единственное сможет спасти ей жизнь. Какое-то время Блейз смотрел на друга, а потом направился к выходу. — Ты уверен, что она тебя после этого простит? — Нет,— признался Драко и обнял себя одной рукой. Тут же выпрямился, понимая, как это выглядит со стороны,— Зато я уверен, что после этого она будет жить. А со мной или нет — неважно. Блейз спрятал лицо в ладонях. — Не говори ей обо мне ничего. Сделай так, будто меня не существует. Драко прошел вдоль комнаты, нажимая на ручку двери. Крайний раз обернулся на друга. — Прошу тебя, будь с ней рядом. Я так делать больше не могу. И Драко ушел. Весь день после Малфой-Мэнэра Драко не покидал комнаты. Он не выходил ни на один прием пищи, старался не вставать с кровати и то и делал, что рвал на себе волосы и задыхался. Бесконечная необходимость в ней, в её улыбке, в её теплых губах и той искренности добивала. Девушки катастрофически не хватало, и он готов был привязать себя к кровати, чтобы не сорваться и не побежать к ней. В глубине души Малфой понимал, что ради того, чтобы осуществить план, нужно было заставить её себя ненавидеть. Но пока получалось только ему ненавидеть самого же себя. Это продолжалось весь день и всю ночь. Как только стемнело, злость и обида сменились на что-то более глубокое: на соленые слёзы, которые текли не переставая до самого утра. Прикрывая лицо ладонями он противился им, но чем больше сбивалось дыхание и кололо сердце, тем больше он давал волю эмоциям. Драко смотрел на небо, пытаясь увидеть хоть одну звезду, которая сможет его успокоить, но на небе не звезд не было. На следующий день лучше не стало. Не явившись на завтрак, Драко собирался с мыслями, чтобы осуществить вторую часть плана. — Лежишь? — зашел к нему Блейз, доедая кусок пряника. Драко ничего не ответил. Друг подошел ближе, заметив его красные глаза и тяжело вздохнул. — Я тут тебе сэндвичи принес,— он положил на стол тарелку с двумя бутербродами,— Поешь хоть что-нибудь. Два дня в столовой не появляешься. — Ты говорил с ней? — хрипло спросил парень. — С кем? А…— он запнулся и откашлялся, пытаясь подобрать слова так, чтобы не расстроить Драко еще больше. — Говорил. Она спрашивала о тебе и переживала, что ты исчез. Вчера металась по всему замку как белка в колесе. Малфой снова прикрыл руками лицо.

***

Договорившись с Пэнси, которая тут же откликнулась по его первому зову, он стоял около нужного кабинета в ожидании её. И ею была не Паркинсон. Катя пришла, и Драко изо всех сил старался не взглянуть в её зеленые глаза. Вечность. Вечность он готов бродить в садах её зеленых глаз. Когда подошла Паркинсон, парень переборол накативший приступ тошноты и резким движением притянул девушку к себе. Целовал её бегло и без какой либо цели, просто надеясь, что Воронцова это видит. Перед глазами всплыл образ девушки, и парень тут же отстранился, тяжело дыша. Он схватил Пэнси за руку, разглядывая её и проводя по ладони большим пальцем. Не она. Ему просто показалось. И тогда он все же не выдержал и обернулся: Катя еле стояла, прикрывая рот рукой и оперевшись на колонну. И от этой картины заболело сердце, будто по нему только что прошлись ножом, оставив кровоточащую рану. Голова пошла кругом, и чтобы не упасть в обморок прямо здесь, Малфой привычно выпрямился, через силы выдавил улыбку и, взяв с собой Пэнси, ушел прочь. Катя истоптала его маску лицемерности в щепки, и теперь ему с каждым разом становилось сложнее притворяться. С ней он привык быть настоящим. Как только они зашли за поворот, парень доставал кошелек и вынул оттуда несколько купюр. — Как и договаривались,— тот протянул девушке деньги,— Столько хватит? Она округленными глазами пересчитала приличную сумму и положила в карман мантии. — Хватит,коть,— девушка провела пальцем по его груди, от чего в солнечном сплетении завязался тугой узел, не позволяя вздохнуть без боли,— Увидимся вечером? — Нет,— коротко бросил тот. — Ну как так? А как же твои предложения, что мы будем ходить вместе и… — Я не собираюсь перед тобой оправдываться. Я тебе плачу, а ты отшиваешься рядом также, как делала это раньше. Или тебя не устраивают такие условия? Девушка быстро заморгала. — Нет,нет,нет! Конечно, все устраивает,— Пэнси намотала короткую прямую прядь на палец. Драко с отвращением посмотрел на прямые черные волосы, которые ему раньше нравились. Кроме золотых кудрей теперь не нравилось ничего. Когда они снова померещились ему, парень мотнул головой,— Что, хочешь подружку ревновать заставить? — Не смей про неё говорить,— резко зарычал тот,— Ни слова. — Да…— робко ответила девушка, но Драко уже скрылся в проходе.

***

Следующие дни Драко пытался учиться жить без нее. Ходил на уроки, то и дело засыпая и представляя ее рядом с собой, мечтая увидеть их вместе во сне. Благо, репутация у него была хорошая, и ему стоило только сказать, что болит голова, чтобы от него отстали на весь урок. Он снова начал посещать столовую, хоть и ничего не ел, кроме одного яблока в день. Боковым зрением пытался заметить её золотые волосы, но место было пустым. Один раз он их заметил в коридоре: девушка стояла спиной, а её рыжие кудри спадали волнами по спине. Он замер, сухо сглотнув и смахнул со лба холодный пот. Когда девушка обернулась, он готов был убежать прочь, но только потом понял, что это была вовсе не она. И волосы были не рыжие. Показалось, снова. Каждый вечер его накрывала непередаваемая злость и обида за то, что это происходит с ним. Он начал завидовать маглам, которых ненавидел, лишь потому, что у них все было гораздо легче. Разве они могут бросить любимого человека из-за обстоятельств? Из-за Пожирателя отца или грядущей войны? Могут ли они делать больно своим любимым? И если да, то они самые большие дураки на планете. Блейз иногда заходил к нему, наблюдая за огромной горой книг на столе, которые он хотел прочесть, чтобы отвлечься. На них появился тонкий слой пыли. И все разговоры всегда сводились к одному. А будь точнее, к одной. — Как забыть человека, с которым ты забывал обо всем?— в пустоту спрашивал Драко,прекрасно зная, что у друга не было на это ответа. — Опять? Он коротко кивнул. Забини ушел, а через минуту вернулся с бутылкой огневиски. — Выпьем? И Драко пил. Пил каждый вечер,пытаясь перестать видеть в каждом встречном её черты. Она мерещилась ему в незнакомках, а Блейз называл это белочкой после огневиски. Плевать, что это было, но каждый вечер у Драко начинался с алкоголя. Только так он мог спать.

***

Когда Драко узнал о том, что девушка в больнице, на сердце появилась новая глубокая царапина, образовавшая крест на нем с прошлой. Весь вечер он отправлял Блейза за новой порцией алкоголя, чтобы побороть желание прийти к ней. Упасть на колени перед койкой, взять её руку в свою и тихо заплакать. По-крайней мере, если он выпьет все их запасы — парень просто не дойдет. Таков план и был. Хотелось выместить всю злость на Поттере. На том, кто так яро защищал её. И, вероятно, в её глазах этот шрамированный был сейчас самым близким человеком, которому она плакала в плечо и высказывалась о том,какой Драко идиот. Он знал, что он идиот. И что поступил как мразь — тоже. Но от одной мысли что кто-то сейчас к ней ближе, чем он, заставляла кровь вскипеть. Пощечину от Снейпа парень принял с достоинством. Это точно было тем, чего Малфой был достоин. На следующий день он сам пришел к Снейпу. — Как она? — хрипло спросил тот. — Стабильно. Отсыпается и отдыхает. Но выглядит как ходячий труп. — А… что с ней? — Я тебе что, справочник, позволю спросить? — фыркнул Северус, но увидев помятый вид Драко, все же ответил,— Хронический невроз. — Бля-я-я-ть,— он схватился за волосы и сжал губы в тонкую полоску. — Прошу без выражений,— так же спокойно ответил профессор,— Выполняй ваш план как мужчина, а не как тряпка. Хотя Северус прекрасно его понимал.

***

Злость сменилась на безграничную ревность. Он следил за ней глазами, и каждый раз видя рядом с ней Поттера, который то громко смеялся рядом, то держал её за локоть или запрокидывал руку на плечо, натура собственника вырывалась наружу, и он сверлил её взглядом до тех пор, пока Катя не скрывалась в толпе. После одного ужина он шел по темному коридору и увидел, как она с кем-то целуется у стенки. Парень держал руки на её заднице, а она зарывалась в его волосах. Его тут же окатила злость, и Драко, не выдержав, подошел к паре. Одной рукой он отодвинул девушку, а второй притянул парня за ворот рубашки. И только потом понял, что это снова была не она. Ему снова показалось. Незнакомка смотрела на него распахнутыми от шока глазами, а парень барахтался ногами в воздухе. Малфой отпустил его и быстро скрылся за поворотом. Сердце билось как бешеное — то ли от двухнедельного запоя, то ли от осознания того, как сильно он привык к ней. 

***

Злость сменилась на смирение. Он больше не злился за то, что потерял смысл своей жизни. Он просто жил без него. Наладил учебу, вышел из запоя, привел себя в порядок и снова вернулся к треснутой маске безразличного кретина. До скрежета зубов раздражала Пэнси, которая от него не отходила, но Драко понимал, что сам же ей за это платит. Чаще всего накрывало ночью — он не спал уже давно, и воспоминания о ней резали по сердцу все глубже и глубже. Это был один из не многих периодов, когда хоть какое-то умение прикинуться лицемерным действительно помогало. И одним случайным столкновением она заставила эту маску треснуть окончательно. Он схватил её за локоть, когда Катя чуть не упала, и поборол желание притянуть её к себе и обнять. Руку обдало холодом и он тут же отпустил девушку. Она подняла на него свои сапфировые глаза, и он снова в них потерялся. Держал лицо, спину ровно, но потерялся. Пухлые розовые губы и брови домиком. Все то, что раньше принадлежало ему. Они стоят и дерзят друг другу, и оба с невозмутимыми лицами, но как же хотелось снова прикоснуться к её щеке или притянуть за кудрявые волосы, а потом нежно поцеловать. Она любила нежные поцелуи. Наведение прошло когда она исчезла, оставив шлейф таких знакомых вишневых духов, от которых сносило голову ровно также, как и тогда.

***

Прошел еще один день, в котором было всё, кроме неё. И тогда он решил снова начать заниматься спортом. Выручай-комната стала самым посещаемым местом ночью. Через какое-то время он начал отчетливо слышать в ней запах духов, и это повторялось изо дня в день, будто она здесь тоже бывала. И это болезненное чувство мотивировало его заниматься еще чаще. Тренировки по квиддичу тоже стали чаще, и они на чистую выиграли матч с Пуффендуем. Её там тоже не было. И парень знал, и даже чувствовал то, что ей тоже плохо. Вероятно даже больше, чем ему. Ведь сколько он замечал её рыжую макушку, всегда перед этим убеждаясь, что ему не мерещиться — в ней больше не было того счастья, что было раньше. Он знал эти горящие глаза, и сейчас они потухли.

***

Когда напряжение скапливалось и появлялось желание от него избавиться, парень вспоминал ее дрожащие колени, плоский живот, упругую грудь и затуманенные от наслаждения глаза. Моменты, когда они доходили до пика одновременно, её прерывистое дыхание и стон, срывавшийся с губ его именем. Желание накрыло с головой, но вместо того, чтобы взять любую девушку из его окружения, он закрывался в комнате, доставал с шуфляда смазку и обхватывал ладонью затвердевший от возбуждения член. Водил ею вверх-вниз, представляя в голове образ девушки, который видел на себе, под собой и рядом, доходил до пика самостоятельно, иногда на выдохе произнося её имя. И даже это казалось в тысячу раз приятнее, чем секс с Паркинсон или кем-то другим. Ему стало противно от интима с кем-то еще после неё. И в этом она тоже оставила свой след. Катя меняла парня до неузнаваемости.

***

Блейз допивал яблочный сок, наклонившись к уху друга. — Она вчера спрашивала про тебя. Драко на секунду замер, а потом снова опустил брови и выпрямился, ковыряясь в картошке. — Ясно. — Спрашивала про тебя и Пэнси, скучаешь ли ты, все такое… — Понятно,— односложно отвечал он, стараясь не подавать виду того, как бьется его сердце.  — Прижалась ко мне и плакала, потому… — Что,блять? Драко откинул вилку, привлекая внимание присутствующих. По телу прошла дрожь и внезапный укол ревности, взявшийся из ниоткуда. Серьезно, даже к лучшему другу?

***

В один из поздних вечеров Блейз поведал историю о Кате и Викторе, которую слышал от его друзей. И это заставило Драко окончательно сойти с ума от желания снова сделать её своей. Злость накрывала его с головой. Он не мог позволить никому к ней прикасаться, целовать и гладить по волосам, потому что все это принадлежало ему. Она — его. И если бы не Забини, еще в тот же вечер парень нашел бы Виктора и показал ему то, насколько это была грубая ошибка. Но он не мог.  И больше всего пугали мысли о том, что он для неё действительно никто. Драко до последнего верил, что ее слова — такая же ложь, как и у него. Но что, если это не так? Блейз выслушивал его рассуждения до самого утра, и, пожалуй, это было худшей сказкой на ночь.

***

Рождество Драко провел в Малфой-Мэнэре. На массивных каминных полках стояли ёлочные игрушки, которые Драко считал нелепыми: слишком яркие и детские, они смотрелись чуждо среди тяжёлых черных драпировок и холодного камня, и каждый раз, проходя мимо, ему хотелось стукнуть по ним палочкой. Искусственные венки из зелёных иголок свисали с дверей, но их красные банты и золотые колокольчики казались слишком яркими для места, которое было для него кошмаром. Даже рождественский стол с серебряными подсвечниками и тарелками был украшен маленькими фигурками оленей и снеговиков, которые, по мнению Драко, выглядели комично и совсем не вписывались в строгие линии дорогой мебели. И пахло здесь не пряностями и корицей, как должно было быть, а слишком сладким ароматом искусственных свечей, который смешивался с тяжёлым запахом старого камня и пыли. Все имение казался странно растерянным между мраком и праздником: гирлянды на огромной елке до потолка пытались оживить холодные стены, но только подчёркивали, насколько неправильно всё это смотрится.  Вечером двадцать пятого декабря Малфой приготовил Кате подарок. Мама отдала ему лежавший долгое время в шкафу кулон, который предназначался только членам семьи. Нарцисса сама предложила подарить девушке его, ни капли не сомневаясь в своем решении. Записку он переписывал семь раз. Каждый раз пытаясь через эти два предложения донести то, что она ему еще важна. Он не мог поступить по-другому: за все это время понял, как бесконечно влюблен в неё, как боится ее потерять и как больно видеть её с другими. Отправил её в Нору, в которой девушка отмечала, в глубине души переживая, чтобы Катя точно прочитала её.  В рождественскую ночь Драко переборол себя и подошел к отцу, пока тот не нашел себе собеседника по-достойнее. Ему нужно было выполнить самую значимую часть плана. Люциус с презрением посмотрел на сына и отошел с ним в сторону. — Даже не смей мне испортить праздник,— тихо сказал мужчина,нагибаясь к нему. — Я тебе его только улучшу,— с долей сарказма сказал Драко, пытаясь сделать максимально непоколебимый вид. — Даже так. Ну давай,удиви меня. Малфой откашлялся и выпрямил спину еще сильнее. — Я готов стать Пожирателем,— на одном дыхании сказал он. Люциус прищурился и усмехнулся. — Готов? Что же тебя сподвигло, сын? — выплюнул последнее слово старший. Парень сухо сглотнул и продолжил. — Обстоятельства,отец,— также парировал он,— Мне пришлось бросить Катю, и знаешь, я не могу найти то, что заставит меня забыть обо всем. И вспомнил про то, что итак был обязан ним стать. Да и ненависти во мне, поверь, немало, чтобы идти воевать. Люциус какое-то время молчал, с прищуром оглядывая сына, а потом кивнул. — Хорошо. Начнем тренировки с завтрашнего дня. — Стой. Есть одна просьба. Старший закатил глаза и подошел ближе. — Не ставь на мне метку. Мать второй раз этого не выдержит. Старший снова посмотрел на сына так, будто подозревал что-то неладное, но потом согласился, довольствуясь тем, что все вернулось на круги своя. — Я знал, что ты придешь. Ты не мог не прийти. Драко кивнул и отошел, оставляя отца с людьми по-важнее.  Рождественскую ночь он провел на маминых коленях, стараясь успокоить слёзы, которые лились до утра. И Нарцисса пыталась сделать ровно то же самое. Тренировки снова вернулись, и с того момента день за днём он вновь подвергался жестоким упражнениям с отцом и Белатрисой, каждый раз ощущая, как шрамы и синяки на его руках и спине снова появляются. Он падал и снова вставал на каждом занятии от недостатка сил: за этот месяц Драко почти ничего не ел и не спал, но все равно стоял, ловко пытаясь уклониться от ударов, но неизменно получал новые, и каждое движение оставляло после себя ожоги боли, которые он потом залечивал зельями, стараясь скрыть следы и не показывать слабость, хотя каждая клетка его тела кричала о том, что больше нет сил. Боли были такой постоянной и всеобъемлющей, что мозг перестал думать о чём-либо ещё, кроме Кати. И парень точно знал, что делает это всё для неё. Хоть сил и не хватало,но только мысли о ней их придавали. Без этого оставалось только ощущение физического истощения, тупой, тяжёлой усталости, которая придавала странное облегчение, потому что отвлекала от навязчивых мыслей о девушке и о сомнениях о том, что он на самом деле чувствует. Драко точно понял, что называется любовью, и что как только выпадет шанс, он снова будет с ней. Пусть даже если для этого нужно будет постараться. Сначала он завоюет свободу школе, а потом ее, заново. И больше сомнений не осталось. После каждой тренировки он падал на кровать, обессиленный, и буквально вырубался, не думая ни о чём, кроме боли и того, как тяжело дышать, пока мышцы постепенно расслаблялись, а тело почти забывало обо всём, кроме ощущения тяжести. Каждое утро он просыпался с новыми шрамами, с болью, которая снова разливалась по спине и рукам, и снова вставал, снова принимал удары, снова падал и снова засыпал, словно жизнь превратилась в бесконечный круг, в котором боль была единственной константой, единственным правилом, которое нельзя было нарушить. И в этом повторении, в этих жестоких тренировках, в постоянных тренировках было странное облегчение: хоть на время исчезали мысли о своих поступках, исчезали эмоции вроде слез и ревности, которые он не умел держать в себе, и вся эта жестокость возвращала мир на круги своя, делая его жизнь одновременно знакомой и предельно выматывающей. Я не могу с тобою совладать, ведь ты везде, И почему вокруг все на тебя похожи? Тебя нет в моих снах — это не нужно мне. Ты наяву мерещишься в прохожих.