Итальянские каникулы Алисы и Базилио

роскошная вилла. морские брызги, очертания воды. что, словно, спустилась из самых отчаянных и смелых надежд к героям — проводить их тоску и уныние. омыть всё, ранее преследовавшее и волновавшее Алису и её не менее пушистого спутника, разогнать хаотично прочь. лучи солнца упрямо вторгались в лица завсегдатых напарников по жизни, заставляя их немолодые сущности ликовать и приходить в восторг от того, где они находятся. и проведут остаток лет. сколько бы им ни было заготовлено: с учётом той жизни, что они видали ранее. окунувшей их в бедность и приведшей в состояние ещё большей безнадёги. когда необходимо было эту бедность искоренять. Алиса каждый день с содроганием вспоминала те минуты — которых было предостаточно, — когда они с Базилио выходили «на охоту». когда стремились получить «своё» любой ценой — хоть и отбирали, при этом, чужое. плохая жизнь не могла закончиться хорошо. скорее, они могли доживать своё гнусное и пропитанное болью и тяжестью нош существование в старой лачужке на краю Италии, в затхлой, никому не нужной, части города. заботясь только о том, что, в очередной раз, приготовить на ужин. остальное мало волновало. когда едва ли не единственной потребностью являлось выжить. здесь же их окружал маленький Рай. Рай, в местонахождение которого на карте — и в местонахождение их в этой точке — верилось с трудом. здесь Алиса могла себе позволить спать подольше. и не идти готовить завтрак из чьих-то остатков (лежащих с ужина). Базилио мог себе позволить не охотиться (так часто — ведь природа всё равно его звала и требовала, чтобы он продолжил исполнять своё прямое предназначение). лапки обоих перестали пахнуть мёртвыми животными и птицами. это осталось, по большей части, в прошлом. практиковалось лишь ради удовольствия (когда добыча в твоих руках — это слишком сладкое ощущение, чтобы в один момент раз и навсегда лишиться возможности его испытать). — м-ррр, мой дорогой Базилио, — промурчала Алиса, томно подкрадываясь сзади и пристраивая лапки на шее у возлюбленного. она так любила его: недовольного и нахмуренного, поутру заспанного, нечёсанного. от него пахло свежей простынёй и вчерашним пиршеством, что они устроили. когда, наконец, перед ними предстал нормальный, добротный ужин. прибывший в их дом через Карабаса. Буратино после того, как организовал свой театр (и периодически приглашал их туда выступать — они это называли «гастроли, чтобы не потерять былой азарт и не засидеться дома», раз уж их апартаменты, в настоящем, были столь шикарны, а воровством они больше не промышляли... во всяком случае, в крупных масштабах), благодаря старым подвязкам бывшего начальника, сумел снабдить их всем необходимым для дальнейшей спокойной, не располагающей к сведению концов с концами, жизни. хоть они и заманили его на «тёмную сторону», надо признать, и немало чему научили. например, что нужно всегда отвечать за свои поступки. даже если ты был слишком наивен и не ведал, что вытворяешь (вернее, вытворяют за тебя). или что нужно быть преданным до конца. как эта странная парочка — друг другу. хоть, впрочем, он это и так знал. но ещё раз в этом убедился. они бесконечно благодарили своего «деревянного Бамбино» и, хоть и не могли первое время поверить в шанс такой жизни — не состоящей из нищеты, опасности и запаха чужих вещей и денег на руках, — приняли подарок, щедро предоставленный им после первого громкого успеха «Буратинового» театра. и, с того дня, ни в чём — разумеется, в рамках закона — себе не отказывали. грусть Базилио, непривычная прежде всего для него самого, особенно сильно одолевала по утрам. до этого не знавший горя и бед, легко идущий по жизни и её незамысловатым тропам, обманывающий всех и вся на ходу (совпадая в этом со своей спутницей), последнее время он часто испытывал странное, тревожное состояние, похожее на неудовлетворённость. как будто с той секунды, как дорогой и милый «Буратино-Бамбино» вручил им ключ от дома на берегу моря, с той минуты, как необходимость куда-то бежать, чего-то достигать и, самое главное — что-то добывать, с треском отпала, потерялся заветный вкус жизни... тот самый её неповторимый «огонёк», который разжигал и красил одни и те же будни. одинаковые и такие разные для них обоих. рыжая прелестница, словом, и не обращала на это внимание. жила, словно всегда так и требовалось. принимая как само собой разумеющееся все, перепавшие им с щедрой (деревянной) руки, дары. — что, amore mio? — защебетала она, выводя его из потока мыслей, связностью, а ещё больше — ценностью которых (для неё) он, доселе, не славился. — почему ты грустишь, моё прелестное лохматое создание? что случилось? о, как же он терпеть не мог, когда лиса его так называла. ему казалось, он заслуживал лучше и теплее обращения с её стороны. но она вела себя слегка жеманно, недоступно — довольно часто (хотя, можно подумать, это не они изучили уже вдоль и поперёк друг друга и знали все существующие и не существующие изъяны «напарника» и как внешний, так и внутренний мир обоих), совсем реже — откровенно и непринуждённо. как должна была всегда. так ему казалось. его чистый, незамутнённый разум всегда боролся с её хитростью, вечными придумками, стремлением к авантюрам и приключениям. сначала это безумно нравилось. потом — поднадоело. и, наконец, осточертело. размеренное пребывание в этой вилле, определённо, шло им обоим на пользу. но было и что-то, что изменилось, не давало отделаться от глупых бесед с самим собой, чаще — в раннее время суток. не давало припеваючи жить дальше, наслаждаясь обстоятельствами, так удачно сложившимися в пользу них. была ли это потеря любви, что, однажды, дала ему смысл и надежду? отнюдь нет. но что? и имела ли она право об этом знать? нужна ли ей его правда? а он сам? может, в этом и была причина? — mia cara Alice, ты же знаешь: меня раздражает, когда ты меня так называешь. — убирая её лапу со своего плеча, протестует Базилио. — почему ты так зол с утра? что-нибудь случилось? — повторяет вопрос Алиса, не на шутку пугаясь за любимого. уже куда серьёзнее, чем до этого. его не в первый раз можно было застать в подобном расположении духа. и это настораживало. пугало. дезориентировало. ведь все эти годы он шёл за ней вслепую, что бы ни случилось. но ровно в эти дни, напротив, всё для них налаживалось. так что могло внезапно пойти не так? она ведь всё делает правильно, так? любит его. мурчит, когда он проявляет к ней заботу, ласку и простое внимание. стелит ему постель. им. готовит ужин. завтрак. иногда — обед. а что ещё нужно? неужели он хочет вернуться обратно?.. нет, этого решительно не может быть. она столько жила в этом пропащем мире, став его частью. почти поверила, что для этого и рождена. чтобы стать хозяйкой настоящего очага. мерить новые платья, что они привезли из гастролей. быть женщиной, если хотите. любимой, красивой и желанной. красивой — прежде всего. Базилио любил её любой. что она очень ценила и проявляла, как умела, к нему свои чувства в ответ. но её новые вещи, надевая которые, плутовка чувствовала себя выше, стройнее, моложе и очаровательнее, были открытием для неё в новой главе жизни под названием «свобода и роскошь». и что, он хочет её этого лишить? это невозможно. он сам испытывает наслаждение от их нового меню, вида из окна и, в целом, ежедневного ритма. такое ни на что нельзя променять. уж тем более — на миновавшую, укоренившуюся, ставшую девизом и проклятием, старую-добрую бедность. ничего в ней хорошего не было. только он. и изредка уютные, принимающие их в свои объятия, итальянские улицы. не то что их обновлённые апартаменты. — ты чересчур придирчив, моя пушистая прелесть. пойдём. давно стынет еда на столе. ещё один день, не сводя с неё глаз. ещё один день, будучи недостойным её. в плену её чарующих глаз. её манкости. плавных движений. снисходящего до него, обворожительного голоса. всей её фигуры (не в буквальном смысле слова), остающейся для него загадкой до сих пор. закат солнца. такой магический. такой розовый. в сердце Италии. и её дыхание — под боком. остальное и думы об остальном — ничто. пыль. пройдут и растают, как немногочисленные сугробы весной. лишь бы ещё немного насладиться её смехом. посмотреть в её глаза. быть казнённым её рукой, дотронувшейся до него в попытке остановить от очередного безумного поступка. во имя неё. так было и будет всегда, как бы она не сопротивлялась.

* * *

жаркое, струящееся солнце сменяется на жгучую темноту, запах плесени, сырости, костей, очистков, банкротства и пустоты, поглотившей сознание в одночасье... так было и будет всегда. царящая в округе бедность, её вездесущий налёт. их попытка стать частью её или частью иного мира — но последнее, как ни крути, обрушивалось провалом. даже деревянный Бамбино сбежал от них после того, как заполучил для своего папы Карло сто самых настоящих курток. больше они ему были не нужны. и больше, с его помощью, они не заманят людей, не обманут их, не получат средства для существования и не смогут хоть сколько-нибудь напоминать нормальных людей, питаясь сносной едой и не выходя на улицу только с целью «наживы». картина, представшая взору Базилио, была знакомая. размытая — из-за недавнего сна. тёмная. нерадужная. в такой халабудке не хотелось вставать. не хотелось и носа показывать наружу. что он там не видел? всё тот же город. всё те же оборванцы — такие же, как они. сводящие концы с концами и уводящие от них «клиентов». клиенты. большая луна. ну и что с того? Алисы не было в их скромном убежище. куда пропала и скоро ли вернётся? он давно перестал за неё переживать, стоило понять, кого он любит и с кем связал судьбу. младше на пять лет. он повидал суровое детство. она — непростую жизнь. и они оба вместе. воруют, спят, пьют, придумывают новые планы, как обмануть человечество и сделать их жертвами их обмана. оба. хоть и рыжая лисица не раз намекала, что Базилио ей не нужен, и она может преспокойно двигаться по трущобам этого скверного городишки в полном одиночестве. но, однако, всё равно, жалела. и не уходила. может, любила? очередной поток мыслей — как и во сне — прервало появление той, о ком он думал, на пороге. она держала что-то в руке и была самодовольна и явно гордилась собой. — con il risveglio, мой дорогой Базилио! смотри же, что я тебе принесла. положив на импровизированный стол — из старого комода, доставшегося от прошлых хозяев, перевёрнутого спинкой наверх — и разложив, следом, небольшой свёрток, зарделась Алиса, снова поворачиваясь и смотря в сторону ненаглядного. тот с неохотой оценил «подарок» и, ни говоря ни слова, пошёл прочь из дома. если это хилое здание с потрёпанной крышей, ветхими стенами, скрипучей дверью, пробитыми окнами с запыленными, мутными, кое-где оставшимися стёклами на них и минимумом мебели и комфорта, можно было считать таковым. — тебе что, не понравилось? ты же любил такое! — в недоумении воскликнула Алиса, вместе с ним покидая дом, оказываясь за спиной у кота. — с детства ненавижу, — сухо ответил он. там, в свёртке — рыбные кости. источали они не самый приятный аромат. целая рыба была бы ещё куда ни шло. но это... издевательство над рослым котом. — ну прости, я хотела сделать как лучше! прости, мой котик... — начала она, ластясь к тёмной шёрстке и стремясь загладить своё неумение принести ему удовольствие и учесть его предпочтения. но тот резко одёрнул её. — я — уже давно не котик. я — взрослая скотина. которая грабит людей и даже не может нормально жить на награбленное. пора всё это заканчивать. — что всё? — хлопая невинными глазками, пыталась разобрать Алиса. он снова отправился в дом. и она — за ним, по пятам. как много-много лет тому назад он — за ней. была ранняя весна. нелепый котёнок полюбил взрослую, статную, располагающую к себе одним видом и поведением, лисицу. стал её тенью. её помощником. ушёл из дома. стал воровать вместе с ней и для неё — чтобы заслужить одобрение. чтобы она была и дальше с ним и разглядела в нём кого-то большего, нежели просто верного друга и товарища и подельника во всех мошеннических преуспеваниях. чтобы укрепиться на этих позициях и «жить долго и счастливо», родив таких же маленьких, дарящих неподдельную радость, нетронутых грязью этого мира, как ещё недавно — они сами, милых детей. но она не видела его преданности. ласково трепала за ушком (что не изменилось), говорила «какой ты хороший!» и... вновь шла грабить на улицы. потому что когда-то привыкла к этому чересчур основательно и мало что могла предпринять теперь, чтобы поступать как-то по-другому. Базилио воровал, сперва, из стремления её покорить, обратить на себя внимание. потом — чтобы выручить и не дать нести эту ношу одной. потом — так как иного пути, как и она, не знал. и, в завершении — чтобы у них было всё. чтобы они (она) ни в чём не нуждались, когда жили вместе. она всегда была рядом и была его Музой. хоть и лисой. хоть и плутовкой, которой все, сами того не ожидая, отдавали свои последние сбережения. он — всё ещё бродячий кот. пусть и с отросшими усами, повадками взрослого животного, в её логове и в её власти. всё ещё тот маленький, глупый кот. которого она подобрала и забрала творить тёмные дела. он не был прежним. не хотел им стать, вернуться в беззаботную юность. лишь хотел одного: чтобы она хоть раз, так, чтобы он увидел, посмотрела на него так, что он тотчас убедился: она, несомненно, любит его. почесала за ушком как-нибудь по-другому. — всё решено. я решил. — заявил он, оказываясь вновь с ней на территории их бедного дома. — я пойду в город. навещу нашего деревянного Бамбино и попрошу, чтобы он нашёл для меня место в их театре. пусть меня послушают. я устал жить так, как мы живём, и зарабатывать так. Буратино был прав. это глупо. тут-то Алиса и поняла, что всё было куда серьёзнее. и её муж — которого она считала таковым, пусть она никогда ему об этом не говорила — был необычайно серьёзен. — стой! — готовая к тому, что дорогой сейчас вот-вот уйдёт, не забрав её с собой (что уже было странно и непривычно: всегда в их паре распределением обязанностей занималась она и указывала, кому и куда идти), Алиса была настроена, в свою очередь, тоже крайне решительно. состроив свой фирменный взгляд, прищурившись, как она это делала, когда хотела добиться чего-то от него или раздобыть ценную информацию, но только иначе, как-то по-доброму... излишне дружелюбно, но правдиво. улыбнувшись, прошептала почти неслышно, в губы своему ненаглядному: — я давно хотела тебе сказать, мур, я готова с тобой идти, но... замешкалась, не зная, как быть дальше. примет ли он её новость или просто так уйдёт, не позаботившись о том, что с ней здесь, как она, на что живёт, чем живёт, ради чего или кого? совершенно запутывая себя этими мыслями, отряхнувшись, желая от них отделаться, Алиса продолжила. не без стеснения и смущения. и явного волнения в голосе — что было ей несвойственно. — я согласна с тем, что ты предложил, bene, certo, согласна! это потрясающая идея. я уверена, Бамбино нас выручит. но у меня для тебя есть ещё одна новость, mio bello, которую я готовилась преподнести! брови Базилио поползли вверх от удивления. он не ожидал, что его благоверная сейчас скажет, но определённо, испугался. её интонации не показались ему внушающими нечто положительное. против такого его мышления, она произнесла: — у нас будет собственный bambino! долгожданный котёночек! ты рад? Алиса была в прекрасном настроении от новости, что преподнесла долю секунды назад своему непонимающему супругу. её буквально распирало от восторга. чего не скажешь о гримасе напротив: немигающего Базилио с вытаращенными глазами, невидящими сути её признания и всего, что происходило, вокруг. — эй! моя ты премного обожаемая скотина? — чуть грубее, воспользовавшись названным им в отношении себя немногим ранее определением, позвала та. пощёлкав перед лицом собеседника пальцами. — а? — слава свежей жареной рыбе, очнулся он. — да, моя бесподобная? ты не пошутила? — он опустил руки на её талию, впервые за этот вечер и за последнее долгое время встречая лёгкое, «светлое» покалывание в груди. осознание кульбитом пронеслось внутри, даруя ему обновлённый смысл жизни, свободу, любовь и веру. и она — правда-правда — смотрела на него в этот вечер и в тот миг не так, как всегда. и касалась диковинно: не так, как раньше. и поселяла в воздухе нечто необратимое, смешанное с запахом тех же пресловутых рыбных остатков, восхитительное, волшебное, как она сама. предвкушение семьи, дома и перспектив на невиданное, гармоничное будущее. в театре и с малышом. — ну нет конечно, мой неотёсанный, единственный, неповторимый, дивный кот!.. — затараторила она, так пытаясь скрыть волнение, хлынувшее навстречу заполнившим её эмоциям. она не в силах была им противостоять. но и ему показывать боялась... глупая. не понимает. за то время, что они оба проведут в ожидании их кошачьего чуда, он научит её быть собой. а не просто воришкой Алисой с большой сумкой для «накопленного» на поясе, оценивающим прищуром и завсегдатой, заранее искрящейся на мордашке, что бы ни предстояло, уверенностью в себе. а ему предстоит примерить на себе роль истинного добытчика, уж точно уверенного во всём и всегда. так как теперь его основная задача — это обеспечивать (в тройном размере) Алису и их потомство. они поменяются ролями. и эти роли станут для них лучшим, что оба примеряли за эти годы. стоило захотеть измениться — как всё начало́ меняться наилучшим образом. — так вот почему, mio perfetto, ты притащила в дом эти ужасные рыбные скелеты? ты посчитала, что это — чудесный запах из-за своих изменившихся вкусов, dolce mio? посчитав, что это будет в самом деле кстати нам на ужин? — скривился Базилио при одном упоминании этого съедобного кошмара, коим он даже в детстве не «баловался»: только когда родители заставляли. самому — ни за что. он привык к другой пище. удивительно, хоть и жил почти на улице и питался, в основном, чем попало. всё потеряло первоначальный интерес и окрас. но ничего. скоро они это исправят. — да-а!! — зацарапала — осторожно — по лицу коготками его ненаглядная, пребывая и от этого в приподнятом расположении духа. не видя его скепсиса и отвращения. но больше в нём уже было — как и всегда — любви и понимания. чем ненависти к этой жуткой, тронутой кем-то до этого, пище. — я собиралась устроить нам пиршество по случаю моей чудной новости! разве не великолепная идея? — искренне бормотала она. — о, я обожаю тебя! — откровенно расплылся в улыбке во весь рот Базилио, забывая о предмете их разговора и обо всём, что имело, некогда, ценность. тянется к своей рыжей прелестнице, целует, мурчит, не скрывает своего удовлетворения. луна стояла в небе вместе со звёздами. самая прекрасная, что ему доводилось видеть. комод с рыбными костями был сдвинут почти вглубь непросторной комнаты, служащей им всем. выбросят потом. на завтра — планы ехать к Буратино. а пока — есть только луна, звёзды и их неутихающая, нерушимая чем бы то ни было, сквозь безжалостные года, связь. и чувство крепкой привязанности с, без всяких сомнений, настоящей любовью. приобретающей, в эти мгновения, иное, неизвестное до этого, значение и плоскость. Алиса всё чаще позволяет себе воспоминание, как вручила себя, ещё юной девочкой, тому несмышлённому (едва), но доброму мальчугану по кличке «Базилио» — настоящее его имя было Василиос. кажется, не зря. он оправдывает её доверие с каждым днём. и служит опорой в непростые моменты и вообще — всю жизнь. для неё: зачастую — потерянной и не знающей, что делать дальше. как бы ему и остальным ни казалось обратное. её оплот в шаткой, неустойчивой цивилизации. а, с недавних пор — и билет в новую, грядущую, неизведанную и творческую, непохожую на предыдущую, реальность-мечту. пусть и не на морском берегу.