Бумажные феи

Перед глазами всё ещё стоял Бьорн с его тяжёлым, серьёзным взглядом. Он предложил решение, он по праву должен был называться командиром, а не… не кто-то вроде Иллуги. Молодой Светоносец осознавал это слишком отчётливо. Будь он сам достойным лидером, никто бы не погиб. Все те, кто остался в сырой земле три или десять лет назад, сейчас вернулись бы к своим семьям. А он — лишь жалкая песчинка. Его жизнь не стоила стольких жертв. Жаль, что смерть не берёт отсрочек, её не уговорить на замену. Не существует такого священного дара, как воскрешение. Мёртвые не оживают — они лишь задерживаются в этом мире призраками или шепчут свои последние слова, словно осквернённую молитву, обращаясь в монстров Дикой Охоты. Этот шёпот преследовал Иллуги, сколько он себя помнил: вязкий, зловещий, похожий на скрип старого иссохшего дерева под ледяным ветром. В каждом вздохе слышались мольбы тех, чьи души давно разъела скверна Бездны. С этим он не мог поделать ничего, кроме как смириться. Но смириться со смертью Бьорна оказалось куда тяжелее. Старик учил: нельзя пропускать всё через сердце, иначе оно в конце концов разорвётся, не выдержав груза боли и вины. А у Иллуги оно болело — каждую ночь, за каждого павшего товарища. Все они были опытнее, мудрее, пусть и не владели Глазом Бога. У него же этот божественный дар был, но какой в нём толк, если он никого не может вернуть? Пальцы до боли сжали горсть земли на свежей могиле. Сглотнув вставший в горле ком, молодой командир выдавил: — Мы… победили. Благодаря тебе, Бьорн. И победим снова, будем сражаться, сколько потребуется… Всхлип вырвался против воли. Иллуги нервно обернулся, мазнув по глазам рукавом. Плотная ткань тут же впитала влагу, оставляя тёмный след. Надо было уходить, пока слабость не заметили ратники. Он командир, и поддаваться эмоциям сейчас — непозволительно. — Я ещё вернусь и обязательно расскажу о последних новостях, — эти слова Иллуги едва слышно прошептал, коснувшись на прощание листа шпороцветника, лежащего на могиле.

***

Вернувшись в лагерь, Иллуги с огромным трудом придал лицу выражение невозмутимости, молясь, чтобы мокрого следа на рукаве никто не заметил. Не хватало ещё опозориться. По Бьорну тосковали многие, но Роллон и Анлейфр — особенно. Последний, дабы выплеснуть ярость, которой недостаточно было выпущено на монстров, колотил каждую попавшуюся на глаза скалу. Он успокоился, лишь когда заметил Иллуги, который просто не стал мешать ему за этим занятием. Конечно же, ратник тут же начал извиняться за своё поведение, но командир «Соловьёв Ночных Кошмаров» ни за что не собирался его винить. У каждого свой способ выпустить боль. Физической Анлейфр, кажется, не ощущал уже давно, несмотря на разбитые в кровь костяшки пальцев и содранную кожу. Иллуги лишь понимающе кивнул, отдав распоряжения по дополнительному обустройству лагеря. Затем он незаметно скрылся среди камней. У него был свой способ унять боль утраты — тот, которому научил в своё время Бьорн. Иллуги отошёл к самому краю скалы Кипумаки, где ветер был особенно резким, пробирающим до костей. Здесь, вдали от лагеря, он наконец позволил себе достать помятые листы бумаги. Пальцы действовали почти механически — так, как когда-то показывал Бьорн. Его слова сейчас отчётливо звучали в голове, будто соратник ожил на миг или шептал призраком свой завет: «Выпиши на бумагу всё, что тянет вниз, командир. Пусть бумага станет твоей чешуёй, которую не жалко сбросить». Иллуги писал – как мог и на сколько хватало времени. Короткие фразы, имена, обрывки страхов, складывая их и убирая во внутренний карман. А после он превращал эти листы в угловатых, неаккуратных бумажных фей. На фей они были лишь отчасти похожи — у фигурок Бьорна сходство было куда заметнее. Но сейчас это было неважно. Иллуги протянул обе ладони навстречу ветру, позволяя ему подхватить хрупкие фигурки холодным потоком. Нет, всё же мало они походили на фей — скорее на раненых белых птиц со сломанными крыльями. — Летите, — прошептал он, выпуская их на волю. Одна из фигурок, подхваченная воздушным потоком, на мгновение зависла над пропастью, а затем стрелой унеслась в серые сумерки Нод-Края. С каждой новой «птицей» в груди становилось чуть свободнее, но пустота никуда не исчезала. Она была слишком огромной для простых клочков бумаги. Остался последний лист. На нём не было ни имён павших, ни слов о долге. Его он заполнил наспех — одной-единственной строкой, которая вмещала желание, так отчаянно требовавшее выхода. Короткое, глупое, невозможное здесь, среди холода, сгущающейся тьмы и запаха гари. Он поднял ладонь, готовясь отпустить последнюю фею, как вдруг ветер стих. Или, по крайней мере, перестал казаться таким враждебным. Прежде чем бумажные крылья коснулись воздуха, чья-то рука мягко, но уверенно накрыла пальцы Иллуги. Знакомый холод коснулся кожи — прохлада, которую он узнал бы из тысячи, даже не оборачиваясь. — В Нод-Крае говорят, что бумажные крылья не выдержат местных бурь, — раздался тихий, чуть ироничный, но до боли знакомый голос. — Но, кажется, твои птицы обладают особым упрямством. Сердце пропустило удар. Флинс… В этот момент Иллуги нисколько не сомневался в существовании богов. Его желание исполнилось прежде, чем было отдано ветру. Молодой командир замер, боясь даже вздохнуть. Если он пошевелится — морок рассеется. Флинса не могло быть здесь, не в этот час, не на этом проклятом уступе. Но холод его ладони был слишком реальным сквозь тонкую бумагу. — Вы… — голос Иллуги сорвался, превратившись в едва слышный хрип. — Как давно? Вопрос прозвучал жалко, словно признание неизбежного поражения. Ни разу за всё время Иллуги не замечал появления Светоносца, а тот перемещался словно призрак, стоя за спиной и ожидая, когда же на него обратят внимание. — Уже достаточно, — коротко подтвердил Флинс. Он не спешил отнимать руки. Напротив — чуть сжал пальцы Иллуги, не давая бумажному созданию выскользнуть. — Ты выглядишь так, будто сам готов сорваться с этой кручи вслед за своими бумажными птицами. — Это феи… — ответ был похож на шелест бумаги, глупое оправдание. — Феи или птицы — не имеет значения. Но и те и другие стремятся к свободе. Иллуги наконец нашёл в себе силы обернуться. Флинс стоял совсем рядом — воплощение невозмутимости, если бы не едва заметная вертикальная складка между бровей, выдававшая его тревогу. В сумерках Нод-Края его глаза казались двумя льдинками, хоть и были тёплого золотисто-жёлтого оттенка. — Почему Вы здесь? — Иллуги всё ещё не верил, и его взгляд невольно упал на их сомкнутые руки. Между ладонями была зажата та самая фея, на которой он начертал его имя. Флинс проследил за его взглядом. Он мог бы промолчать, мог бы отпустить шутку, но вместо этого сделал шаг вперёд, сокращая и без того хрупкую дистанцию. — Почувствовал, что кое-кто в этом лагере совсем перестал беречь себя, — тихо произнёс он, и его свободная рука коснулась щеки Иллуги, там, где ткань рукава не успела до конца стереть следы слёз. — Твоё желание, молодой господин… оно ведь уже не принадлежит ветру? Иллуги молчал. Он не знал, что говорить: так часто бывало, что рядом с Флинсом он терялся. И сейчас ещё и чувство стыда нахлынуло — за это робкое чувство, неумело и комканно вписанное на последний лист. Он боялся пошевелиться, когда Флинс почти заключил его в объятия со спины. Со стороны это могло показаться именно так, но жест был тонким обманом — в руках Флинса оказалась бумажная фея. Иллуги ощутил, как ноги становятся ватными. Флинс же, вернув фигурке облик смятого листа, не взглянул на строку, написанную там, словно сохраняя этот секрет. Его длинные пальцы в кожаных перчатках искусно складывали уголки листа, придавая ему совсем иную форму. Иллуги моргнул, вспомнив, как дышать, когда его ладони снова ощутили шероховатость бумаги. — Фонарь не всегда греет, но, в отличие от птиц и фей — никогда не покинет. Молодой командир смотрел на бумажный фонарик-оригами, сделанный с мастерской аккуратностью. Смысл слов Флинса дошёл до него не сразу, но, когда это случилось, в груди стало тесно от щемящей нежности. Фонарь, который останется в руках, даже когда небо затянет пеплом… Он понял: Флинс не читал его желания. Он и так всё знал. Иллуги крепче сжал бумажные стенки, боясь смять их, но ещё сильнее желая удержать это обещание. Если Флинс — это его фонарь, то, возможно, ещё есть шанс не сгореть дотла.