Сказка для тех, кто сдох внутри

Сквозняк мазнул по голым лодыжкам — верный признак того, что входная дверь открылась и закрылась. Никакого хлопка: пацан передвигается почти бесшумно, это его выстраданный годами навык скрытности, отточенный, конечно же, не без «помощи» дедули. Хотя сейчас Морти изображает домушника исключительно ради Бет. Часы в гостиной давно пробили время, когда «хорошие дети» обязаны пускать слюни в подушку. «Почти бесшумно» — горькая поправка. Когда-то он без труда различал осторожные шаги внука: тот крался по дому, стараясь не спровоцировать очередной пьяный порыв Рика устроить «Новый Эдем», а Рик всё равно всё слышал. Тогда он мог с закрытыми глазами отследить маршрут Морти по дому: вот он замер у двери в гараж, вот открыл холодильник, вот налил сок в любимую кружку, вот антилопой скользнул в свою комнату. Без имплантов этот дар угас. А седьмой десяток добил остатки былого величия, и вселенная безжалостно выкрутила громкость на минимум. Теперь он просто старик, который врубил бы телик на полную, разбудив весь район, если бы ему не было абсолютно насрать на этот ящик. Рик не больше оборачивался. Тактичность? Ха. Не в его стиле. Если бы он хотел что-то сказать — сказал бы, рявкнул, швырнул бы бутылку вдогонку уходящему наверх Морти. Может быть, он бы устроил показательное выступление, вытащив обеих Бет из постелей с воплем: «А вы знаете, где сейчас ваш ребенок?» Раньше он бы с удовольствием спровоцировал этот знакомый взгляд — смесь смущения и возмущения, нелепого заикания. Но сейчас… сейчас всё это казалось бессмысленным. Просто «не то». Признание поражения? Возможно. Но без пафосных жестов и финальных титров под грустную песенку. А такое, что даже не осознаешь, когда сдался: просто однажды замечаешь, что больше не тянешься к рычагам, не жмешь на кнопки, не пытаешься развернуть корабль. Апатия? Уже ближе. Но это пока не полноценная апатия — скорее её эмбрион. Она ещё не доросла до стадии «мне вообще на всё похуй», а застряла где-то на уровне «как всё достало до зубного скрежета». Горькое, четкое осознание: даже если Рик обернётся — ничего не изменится. И он сидит, сжимая стекло до белизны в костяшках, упорно глядя перед собой. В голове — единственная мысль: пусть поскорее наступит это спасительное, ледяное «похуй». И когда этот момент наконец настанет, он — без драматизма, лишних мыслей и прощальных записок — просто встанет с дивана, переместив вес на здоровую ногу. Прохромает через кухню, игнорируя то, как суставы протестуют против каждого шага, и скроется в гараже. Там, среди хлама и обломков божественных амбиций, он возьмет первый попавшийся под руку бластер. Прижмет ствол к виску, чувствуя кожей механическое безразличие. Снимет пушку с предохранителя. И, может быть, он зажмурится, поддавшись жалкой биологической инерции, а может, и нет — будет просто смотреть на пыльные чертежи, пока палец плавно выжимает спуск. И… Блять! Рик вздрагивает. Увлекшись, он и не заметил, как Морти подошел со спины и приземлил руки ему на плечи. (Эм… Что? Какого черта происходит? Где мои датчики сближения, когда они так нужны? Ах да, они же сгнили вместе с моим достоинством.) Дальше — больше: эти самые руки начинают ползти вверх, минуя шею. (Даже немного жаль. Сжать глотку до хруста и закончить мои мучения здесь было бы куда логичнее, но логика — это не про тебя, Морти. Знаю, принимаю.) Пальцы внука пробираются сквозь его сальные локоны, терпеливо распутывая колтуны. (Прекрасно. Теперь он ищет в моей башке вшей. Это что, эпизод-кроссовер с National Geographic? Где закадровый голос, вещающий про повадки приматов на привале? И, черт возьми, где мои деньги за рекламу этого зоопарка?) Рик не может перестать позорно подрагивать, а в горле застревает какой-то нечленораздельный звук. Он так давно не чувствовал ничего, кроме нытья в своем дряхлом теле, а теперь… теперь это. (И самое паршивое — ты не хочешь, чтобы он останавливался. Ты. ПРОИГРАЛ. Этим. Рукам.) Ослабленное механическое сердце Рика выдает серию сбоев, когда Морти зачем-то наклоняется к нему почти вплотную и глубоко вдыхает его запах. (Серьезно, Морти? Пацан, я не видел душа неделю минимум. Ты мазохист или просто тупой? Не отвечай. Я знаю ответ.) Рик знает этот запах — это вонь его собственного поражения, и она заебала его до невозможности. Едкая смесь перегара, пота, несвежей одежды, старости, ну и… просто Рика. (Никакого машинного масла, озона, реактивов и «духа приключений». И уж точно никакого запаха портальной жидкости. Если ты ожидал крутого сай-фай дерьма, Морти, то опоздал. Ты нюхаешь вонючего, дряхлого старика, вот и всё.) Его мысли мечутся, но мозг, для которого квантовый хаос — родная стихия, просто буксует перед этой «Морти-нелепостью». Тишина становится почти осязаемой. Морти молчит. И Рик молчит, вцепившись в бутылку и боясь шевельнуться; боясь ляпнуть что-то не то, но так же сильно боясь проебать момент. (Браво, гений. Молчание — золото? Нет, в твоем случае это просто признак того, что твоя смелость испарилась вместе с портальной пушкой. Ты боишься МОРТИ, Рик! Ты боишься, что твой рот выдаст порцию токсичного поведения по привычке, и он снова уйдет. Уже окончательно. Охуенно. Просто охуенно. Сто лет неловкого молчания из ста.) Рик спотыкается о самый логичный вопрос. Его биологическая оболочка разваливается на куски: ЧМТ, первые звоночки деменции, литры спирта вместо крови и тотальный дефицит сна. О психике и говорить нечего. Может ли он вообще доверять своим рецепторам? Стоит ли полагаться на показания приборов, когда главный компьютер — мозг — безбожно выдает ошибку за ошибкой? Он подозрительно щурится, глядя, как в отражении грязного окна Морти продолжает распутывать его грязные пакли. Черт, если это сон, то хер с ним. Проснуться, нахмуриться, выкинуть из головы — проверенная схема. А если нет… что ж, это ещё хуже. Недели медленного суицида подошли к логическому концу. Тромб в башке, инсульт, клиническая смерть — и вот этот «Морти» лишь прощальная галлюцинация нейронов. Скоро он просто будет гнить в земле. (Любопытно, они купят гроб по акции или просто скинут тебя в яму за сараем, к остальной куче-мала?) Или это кома? Вечный сон в овощном отделе? (Я не давал на это согласия! Никакого информированного согласия, слышите?! Морти, ну ты же знаешь! Скажи им!.. Нет, не им, сделай это сам! Отключи меня. ЭТО ПРИКАЗ, МОРТИ! Убей меня, Морти! Прямо сейчас! Выдерни чертову вилку из розетки!) А может — и это самое паршивое — он всё ещё в клетке у Прайма. А Прайм крутит этот мультик у него в башке, чтобы побольнее унизить за самоуверенность, гордыню. За «кражу». (Если так, то ПОШЕЛ НАХУЙ, ПРАЙМ! ПОШЕЛ! БЛЯТЬ! НАХУЙ! Морти не принадлежит… ТЕБЕ! НИКОГДА, БЛЯТЬ, НЕ ПРИНАДЛЕЖАЛ!!! ТЫ — ПРОСТО УБЛЮДОК! ОБЫЧНЫЙ СТАТИСТИЧЕСКИЙ ВЫСЕР, ГРЕБАННАЯ ОШИБКА В КОДЕ МУЛЬТИВСЕЛЕННОЙ, ЧТО ВОЗОМНИЛА СЕБЯ ГЛАВНОЙ!!!) Нет. На самом деле это не самое ужасное. От Прайма он может ожидать любой пытки. Куда больнее мысль, что это сам Морти… издевается над ним. Скармливает ему эту ложную липкую нежность, чтобы потом с наслаждением раздавить его черствое, изношенное сердце. Рик стискивает зубы так сильно, что кости челюсти начинают ныть. Он слишком хорошо знает Морти, знает, что в его внуке есть жестокость, которая торчит из него, как зазубренный осколок стекла. Стекла, которое сам Рик годами «любезно» разбивал, затачивал и полировал — осознанно и нет. Он почти физически слышит в своей голове голос Морти, холодный и насмешливый: («— Ты действительно думаешь, что я смогу простить тебя и на этот раз? Ты не меняешься. А я… я просто устал ждать перемен.») Но Морти молчит. И Рик молчит — не смеет пошевелиться, заложник этих горько-сладких прикосновений. Потому что, что если… если таким образом Морти прощается с ним? Гладит его, как старого, облезлого пса перед усыплением. Как ребенок, который напоследок касается сломанной куклы, прежде чем зашвырнуть ее в мусорный бак. Как внук, совершающий последний обязательный визит к дементному дедушке. (Санчез, убери это «как». Это, блять, даже не метафора. Тебе не пять лет, чтобы прятаться за литературными сравнениями. Просто. Смирись.) Рик ждет удара. Каждую секунду он ждет, что эти нежные ладони сомкнутся на его шее в смертельной хватке. Ждет, когда картинка задрожит, выдавая битые пиксели этой слишком качественной симуляции. Он ждет, что Морти плюнет ему в лицо и выдаст свою самую язвительную шутку. Ждет, когда эта галлюцинация лопнет, как мыльный пузырь, и он снова останется один. (Именно так, как ты этого и заслуживаешь.) Руки внука покидают его, и Рик чувствует, как в груди разверзается черная дыра опустошенности. Но не успев смириться с утратой, он, широко раскрыв глаз, наблюдает, как Морти, спотыкаясь на ровном месте, огибает диван. В его движениях нет ни грамма осознанности; он выглядит как человек, который бредит наяву или управляется неисправным пультом. Так, как будто сам не понимает, что делает. Пацан мешком падает на противоположный угол. Максимально далеко. (А ты на что надеялся? Что он прижмется к тебе? Может, он вообще должен был сесть тебе на колени, Санчез? Боже, не после того, как ты просрал его отца! Будь хоть чем-то доволен в своей никчемной жизни!) «Я-я-я пьян», — выдавливает Морти не своим голосом. — «И я, наверное, слишком с-с-сентиментален». (О, посмотрите-ка, он заговорил на моем языке! Сентиментальность, залитая дешевым пойлом — классика жанра. Теперь у нас полный комплект алкоголиков в этом дурдоме. И никакого скучного трезвенника Джерри, чтобы читать нам морали.) Он упорно избегает взгляда на Рика, демонстративно пялясь в экран, где показывают… Рику насрать, что там еще выблевало межгалактическое ТВ. Он сканирует Морти, подмечая каждую деталь: как пацан втиснулся в подлокотник, поджав одну ногу, а другую свесив с края. Как его волосы падают на лицо, скрывая выражение. Он чувствует что-то, когда подмечает — Морти такой же растрепанный, как и Рик. Рик едва сдерживает истерический смех — громкий, до слёз и икоты. Это единственный способ не захлебнуться в собственной жалости. Господи, они — персонажи какой-то затянувшейся, несмешной комедии, которую давно пора было закрыть из-за того, что сериалу больше нечего сказать. Но сейчас они просто два пьяных, сломленных человека, которые молча сидят на диване и оплакивают руины своих испорченных отношений. (Браво, Санчез! Какая глубокая сцена. Не хватает только «Mr Blue» Кэтрин Фини на фоне. Прямо как в той самой концовке Боджека на диване… ой, то есть на крыше. Идеальный финал для двоих, которые больше никогда не заговорят) Рик запивает комок. Обжигающая дрянь стекает по горлу. Он говорит себе, что это ничего не значит. Аутотренинг для неудачников. Это не считается. Они оба пьяны. Это просто химический сбой. Всё это ничего не значит и не имеет значения. Рик не строит иллюзий: это перемирие, если его вообще можно так назвать, долго не продлится. Что утром, а может, и через пару минут, Морти придёт в себя. Он вспомнит всё, что Рик разрушил. Вспомнит, почему ненависть — это единственный логичный выбор. И уйдёт. И Рик действительно мог бы сейчас громко рассмеяться и отправить малыша в кроватку, лишь бы тот перестал раскачивать их общие эмоциональные качели, пока бесконечная игра в «горячо-холодно» не выжгла им обоим все остатки нервов. Но жажда унять фантомные боли, неизбежно приходящие вместе с отсутствием Морти, берёт верх. Эта краткая пауза рядом с ним стоит слишком дорого, но Рик готов платить любую цену. Он вцепляется в этот момент умирающей хваткой, потому что реальность без Морти — это ад, в котором он больше не планирует выживать. А ещё… в глубине души, в той части себя, которую он тщетно пытается похоронить, мелькает крошечная, нелогичная искорка надежды на то, что, может быть, только может быть… (Что «может быть», Санчез? Что Морти тебя простит? Что всё ещё можно исправить? Что ты перестанешь быть монстром? Не смеши мою портальную пушку, которой у тебя, кстати, нет. Спиши это на деменцию и не позорься. Ты — Санчез. Ты разрушаешь всё, чего касаешься.) — Так. Эм… — Рик издаёт хриплый кашель, надеясь, что это поможет вернуть голосу хоть каплю веса. Тщетно. Свинцовая усталость просто не даёт ему держать лицо. — Х-х-хочешь… ну, не знаю, посмотреть «Яйцелюбов»? Или какую-нибудь ещё хрень? Рик протягивает пацану пульт здоровой рукой, в которой все еще зажата бутылка. Морти помедлил секунду, переводя взгляд с кнопок на выпивку. И делает выбор. Водка. (Мой мальчик.) Прижимается губами к горлышку. (Послушай меня, ты, э… чертова авторша! Давай на этот раз без клише про непрямой поцелуй, ага? Эта собачья чушь сидит у меня уже в печенках! Люди делят одну тару постоянно. Это не «романтика», это обыкновенная бытовая ситуация.) Пьет через силу, морщась так, будто глотает битое стекло. (Интересно, на чем ты тренировался до этого, Морти? Неужели тебя уносит с пива, пацан?) Затем он залипает, сосредоточившись на этикетке: его пальцы судорожно рвут бумагу, оставляя от неё лохмотья, похожие на клочья эпителия. — Т-т-тебе бы не стоило так сильно налегать на спиртное, — произносит Морти. Эти слова можно было бы принять за заботу, но голос его звучит сухо, почти безжизненно. Устало. — Я видел твою медкарту после той клиники. Он издает короткий, грустный смешок. — Твоим имплантатам пизда, Рик. Сейчас ты практически обычный человек. Он… он слишком сильно тебя потрепал. — Спасибо, М-м-морти, я и не заметил. — Саркастично тянет он, но в голосе нет яда. Он не имеет права выражать злобу на Морти, который поднял белый флаг. Поэтому он пытается отшутиться, но выходит истерично-жалко. Ведь это даже не шутка. — Забавно, не правда ли? Все эти годы, все эти проклятые деньги и время, которые я потратил на то, чтобы стать… лучше. Быстрее, сильнее, умнее. И ради чего? Ради того, чтобы этот ублюдок… чтобы… Хриплый смех переходит в кашель. — Хотя насрать на него, я сам виноват. Это была сделка: всё или ничего. И теперь я получил своё «ничего». Он неопределенно указывает на себя, имея в виду измождённый, потрепанный вид своего некогда великолепного тела. Теперь он просто… он просто кусок дерьма. (Ну тут даже мне добавить нечего. Хвалю за честность.) Он поднимает голову и смотрит на Морти диким, затравленным взглядом: — А может, я и не хочу быть «особенным», Морти. М-м-может, «особенный» — это просто гребаная шутка. Может, именно из-за «особенности» я и попал в эту передрягу. Рик сглатывает, все еще буравя Морти, который не удосужился даже повернуть голову в его сторону. (ПОСМОТРИ НА МЕНЯ, МОРТИ! СЕЙЧАС ЖЕ! ТЫ ЧТО, ОГЛОХ, КАК Я? СЛЕП, КАК Я? ТУП, КАК… ТЫ? НЕ СМЕЙ ИГНОРИРОВАТЬ МОЙ КРАХ!) — «Особенный» — это проклятие. «Особенный» — вот что заставило меня потерять всех… всех… кто когда-либо был мне дорог. Так что к нахуй «особенность». И нахуй всё. Всех. Я этого не хочу. — Ммм. — саркастично мычит Морти. И выдавливает из себя смешок, пропитанный ядом. — Как «мило», Рик. Почти… почти поверил в эту чушь. Сильный удар. Громкий звон стекла, сухой треск пластика — и вместо межгалактического мусора комнату затапливает мертвое шипение белого шума. Морти зарядил бутылку в телевизор — прямо в «десятку», в самый центр матрицы. Воздух пропитывается вонью паленой проводки. Осколки стекла разлетелись в разные стороны, как шрапнель, но ни Рик, ни Морти даже не вздрогнули. — Как «мило», Рик, что ты решил стать «обычным», когда мой отец в другом измерении из-за ТВОЕЙ жажды мести. Морти сидит в полосе лунного света, и тени рисуют на его лице новые, чужие черты. Овал лица становится острее, взгляд — ледяным. Сходство с Риком становится неоспоримым, до тошноты ощутимым. (О, посмотри-ка, гены Санчезов наконец-то доминировали над ДНК этого идиота Джерри! Радуешься? Только на какого «Рика» он теперь похож? На того жалкого старика, что сейчас отражается в зеркале, или на того монстра из твоих кошмаров, который уничтожил твою жизнь дважды? Видишь этот холод, Санчез? Чей это холод? Твой… или его?) — У тебя как, деменция еще не всё выжгла, «дедуль»? Ты не забыл про… Ну, например, про трещину в Центральной Конечной Кривой, которая грозит стереть это измерение нахуй, которую ТЫ, — Морти (наконец-то!!!) смотрит на Рика. Указательный палец обвинительно замирает в его направлении, — ТЫ кстати, и создал. Рик видит, как в полумраке мелькает что-то белое — звериный оскал Морти. — Как «мило», Рик, что ты решил стать «обычным» именно тогда, когда я окончательно и бесповоротно перестал им быть. Когда я проприключенил нахуй всю школьную программу. Когда меня уже трясет только от мысли о свидании из-за того, что каждая девушка, к которой я приближался, в итоге расплачивалась за это кровью или рассудком просто потому, что я — часть твоего хаоса. Когда я знаю только: бежать, когда ТЫ кричишь «беги». Стрелять, когда ТЫ приказываешь «пали». И подавать ТЕБЕ отвертку — по команде «апорт, Морти». Он драматично разводит руками: — Но да! Ты решил забить хер на всё и свалить на пенсию именно сейчас! Морти ползет по дивану, как хищник, пока их лица не разделяет лишь тонкая полоска воздуха, пропахшего спиртом. Рик кожей чувствует его ярость и ждет, когда пацан наконец сожмет кулак. (Избей меня, Морти! ПОЖАЛУЙСТА! СДЕЛАЙ ЭТО! Прикончи меня прямо здесь! Не заставляй меня дохнуть от твоих слов, просто используй кулаки!) Это было бы милосердием. Это было бы… правильно. Логично. Рик почти вслух молит об ударе — о честной, физической боли, которая выжгла бы это удушающее ментальное напряжение. Он хочет, чтобы Морти сорвался, чтобы размозжил ему нос, чтобы мир снова стал понятным и простым, как законы Ньютона. Но Морти не двигается. Он лишает Рика даже этой жалкой разрядки. (Браво, Морти… ты действительно стал Санчезом. Ты знаешь, что физическая боль — это подарок. А ты не делаешь подарков.) Морти добивает: — Тебе подыскать дом престарелых? Или сам найдешь, где догнивать? И, да, Морти прав. Это факт. Рик заслуживает того, чтобы его заперли и оставили гнить в каком-нибудь богом забытом доме престарелых, жалкого и одинокого. Но точно не Морти. Морти был слишком ценным подарком для такого ублюдка, как он. Весь этот хаос, который Рик называл «приключениями», был лишь затянувшейся попыткой удержать рядом то, на что он никогда не имел права. Он с трудом сглатывает, во рту внезапно становится сухо и больно. Его мозг, привыкший находить выход из любой черной дыры, сейчас бессильно буксует. Он хочет что-то сказать, совершить последнюю отчаянную попытку все исправить. (Слова — это хуйня, Санчез. Ты уже всё разрушил. Посмотри на себя: ты калека, ты мусор! Единственное, что у тебя осталось — это он. Да и то, если повезёт, процентов на пять. Если он сейчас тебя отвергнет, ты же сам вышибешь себе мозги! Ты в любом случае вышибешь, но сделай это хоть с каплей достоинства, а не как чёртова девочка-подросток из-за отказа парня. БОЖЕ, КОГО Я УЧУ?! Если ты сейчас ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хочешь его вернуть, то просто не дай ему уйти. Привяжи его к себе, соври, запугай — делай что угодно, будь тем монстром, которым ты всегда был. НО НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ ТО, О ЧЁМ ПОЖАЛЕЕШЬ! Ты не вынесешь его отказа. Ты слишком ничтожен и слаб без него. ИЗ-ЗА НЕГО!) В конце концов Рик просто смотрит на Морти. По-настоящему, впервые за долгое время видя не только «Морти», а человека. Без фильтров, без напускного цинизма, вглядываясь в каждую деталь лица — в этот яростный излом бровей, в эту убитую горем складку у рта. В груди разверзается гребаная сверхновая. И он чувствует… он чувствует… Он любит его. Он так чертовски сильно его любит. Помогите ему кто-нибудь, потому что эта любовь — единственное, что в нем еще не сдохло. И как же он хочет, чтобы всё снова стало хорошо. — Я люблю тебя, Морти. — (Я люблю тебя, Морти. И я ненавижу себя за это. Я ненавижу себя за то, что надежда… нет. Жажда твоего прощения — единственное, что заставляет меня всё ещё здесь находиться. Я ненавижу себя за то, что меня сломил не Прайм, не мое дряхлое тело, а твое отсутствие. Я ненавижу себя за то, что ты единственный, ради кого я могу свернуть горы. И только, блять, попробуй сейчас отвернуться.) Вспышка. Телевизор загорается в предсмертной агонии, по экрану бегут огненные хвостики, но мы оба игнорируем этот бред. В нашей жизни горели целые миры — что нам какой-то ящик? В этом ярком сиянии лицо Морти едва заметно плывет. Его челюсть больше не сжата до белизны, а взгляд… взгляд становится чуть менее ледяным. Это не прощение, нет — просто острые углы его ярости едва заметно сглаживаются. И Рик ловит этот момент, вцепляется в него, как в последний глоток кислорода, хотя комната всё быстрее наполняется едким, вонючим дымом от паленой электроники. (Ну что, Санчез, ты это выдавил. Поздравляю, теперь ты официально беззащитен. Мы потратили последний патрон, и теперь оба узнаем — пуля в твоем виске или в его сердце. А пока дыши этой гарью, Рик.) — Давай я помогу, — Он выдыхает это Рику прямо в лицо и берет его за подбородок. Это приказ сосредоточиться. Заглушить весь тот мусор, что крутится у Рика в голове, и слышать только Морти. — Скажи это, Рик. Сейчас же. Скажи: «Я перестану ныть и всё, блядь, исправлю. Потому что я — чертов Рик Санчез». Морти сжимает челюсть Рика сильнее, заставляя его смотреть прямо в расширенные зрачки. Голос звучит пугающе спокойно: — Скажи: «Я, тот самый невъебенный, Рик Санчез. Я нахуй гений, что сам создал порталы, а значит, блять, сам их и починю». — Скажи: «Меня заебало, что нога не слушается, глаз ни черта не видит, а руки трясутся так, что я не могу даже поменять батарейку на ебучих часах. А еще, что Морти, ублюдок, ноет, мол я слишком много пью. Бла-бла-бла. Поэтому... я починю свое охуенное кибертело, ведь я, мать твою, Рик Санчез». — Скажи: «Я Рик Санчез — глава этой ебнутой семьи, и поэтому я верну Джерри, потому что… Блин… потому что я так решил! Я могу! Я единственный, кто здесь что-то может!» — Скажи: «Я — Рик Санчез из вселенной C-137, и я уничтожу Прайм Рика! Потому что я не позволю ему и дальше влиять на меня и мою семью». — Ну же, Рик, скажи мне: «Я твой Рик, Морти. Я твой единственный дед. Я твой напарник. И я, чёрт возьми, Бог, Дьявол и Ангел-хранитель в зависимости от того, что я решу сегодня. И я докажу тебе это, Морти. И-и-и если я тебя люблю… — голос Морти срывается, глаза блестят, — …то я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе бросить меня.» Морти медленно убирает руку, оставляя на впалой щеке Рика бледные пятна от хватки. Взгляд парня пронизывающий — так смотрит судья перед тем, как зачитать окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. — Скажи это так, чтобы я тебе поверил, — выдыхает он, и в этом шепоте силы больше, чем во всех криках. — Иначе зачем мы вообще здесь сидим? Просто чтобы вместе подышать вонючей гарью напоследок? Обычный человек сошел бы с ума от давления этого момента, а Рик просто чувствует, как хаос в его голове наконец-то утихает, превращаясь в ровную линию. Как все встает на свои места. Он ощущает странное чувство спокойствия. Впервые за годы он точно знает, где находится и почему. Каждое его решение, каждая ошибка и каждый скачок через портал вели именно сюда. Что вот оно, то самое мгновение, к которому всё шло. Кульминация, выстроенная с пугающей математической точностью. И эта кульминация чертовски логична. Безупречна. Он смотрит на Морти и видит в нем не только своего «Морти», но и свое спасение. И он знает: бежать больше нельзя. Хватит. Порталы закрыты. Оправдания исчерпаны. А прятаться в бутылке теперь точно не получится — она догорает вместе с ящиком. Он делает глубокий, судорожный вдох, чувствуя, как тяжесть ответственности ложится ему на грудь — не придавливая к земле, а, вопреки всему, заставляя изношенный позвоночник выпрямиться. Рик прочищает горло и начинает говорить. Его голос, хриплый от спиртного и долгого тотального молчания, звучит непривычно ровно, разрезая тишину, словно скальпель хирурга, который наконец-то решился вырезать раковую опухоль. Без права на ошибку. — Я — Рик Санчез, — произносит он. — И мне не сдалась ничья жалость: ни моя, ни твоя, ни какого-либо другого существа мультиверса. Засуньте ее себе во все щели и сами идите нахуй! Я — гений. Я — единственный настоящий гений в этой комнате и во всех остальных измерениях. Другого такого не существует, даже, блять не надейтесь. Я самостоятельно изобрёл портальную технологию, и Я самостоятельно могу её починить. Я САМ могу всё исправить. Лицо Морти становится заинтересованным. Речь Рика набирает обороты, становясь все быстрее: — Думаешь, нога меня остановит? Слепота? Ха! Я был огурцом, Морти! Натурально овощем, без ручек и ножек, в канализации! И Я выбрался! Я ТАМ ВСЕХ ПРОСТО ПОИМЕЛ! Я-я-я никогда не хвастался, но чтобы ты понял контекст, скажу: я вырезал целое посольство с помощью канцелярских резинок и крысиных мозгов. Так что пусть тело сломано, пусть мозг выдаёт ошибки — плевать! Я — вершина эволюции, мать её! Пара мегасемян мне в зад, и я не просто починю старьё, я пересоберу себя с нуля! Новые протезы, Морти! Ты понимаешь? ДЕСЯТЬ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ РУК, МОРТИ! ДЕСЯТЬ! Я буду как сраный паук-убийца! ДВАДЦАТЬ… о-о-о, нет. ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ВСТРОЕННЫХ ПУШЕК В КАЖДОЙ РУКЕ. В каждом суставе! В каждой чертовой фаланге! О-о, Морти, я уже вижу эти чертежи, они выжжены на моей сетчатке! Готовься увидеть салют из кишков моих врагов, Морти! — Думаешь, я исписался, Морти? Я просто перегруппировывался! Я выслежу Джерри по запаху его посредственности через сотню измерений! Достану твоего папашу из любой дыры, пока он не продал почку за хот-дог со скидкой. И возможно, но только возможно, Морти, — мне придется превратить его в слизняка, но это для его же безопасности! Я верну его к людям, которые его терпят, любят и ненавидят. Я — Рик Санчез. И если кто-то думает, что я просто «дедушка» или «папа», то его мозги превратились в пюре. Потому что Я — КОРОЛЬ ЭТОГО ПРАЙДА, Я АЛЬФА, Я АВТОРИТЕТ, ИКОНА, ПРИМЕР ДЛЯ ПОДРАЖА… АХАХА! Ладно-ладно, Морти, это бред. Уже даже для меня слишком, но мне чертовски нравится. — Фух. Продолжим! — Я склею эту семейку суперклеем, замешанным на крови и рыданиях моих врагов! ОДИННАДЦАТЬ РУК, МОРТИ! Да, пока я говорил, я придумал место, куда можно присобачить еще одну. Я БУДУ ОДНОЙ РУКОЙ ВАРИТЬ КОФЕ К СЕМЕЙНОМУ ЗАВТРАКУ, А ОСТАЛЬНЫМИ ДЕСЯТЬЮ АННИГИЛИРОВАТЬ ГАЛАКТИКИ! ГАЛАКТИКИ БУДУТ ГОРЕТЬ, ПОКА МОЯ ЧЕРТОВА СЕМЬЯ ЗАВТРАКАЕТ! Заявление Рика громом гремит по гостиной, заглушая истошный визг пожарной сигнализации, наконец-то решившей подать голос. В этот момент по коридору к выходу деловито проходят Бет, Космо-Бет и Саммер. Они на секунду замирают в дверях, окидывая взглядом сюрреалистичную картину: Рик в экстазе орет про вселенское господство, размахивая руками. Морти сидит рядом и ловит каждое его слово, как маленькая чирлидерша. Женщины на секунду замирают, глядя на двух идиотов, устроивших сеанс психотерапии в дыму. Они обмениваются короткими, полными усталого презрения взглядами. — И всё ради того, чтобы эти двое поорали друг на друга? Серьезно? — бросает Саммер, демонстративно поправляя патчи под глазами. Она пытается перекричать Рика, чтобы хоть на секунду втиснуться в их поле внимания, но, конечно же, безуспешно. — Из-за ВАС, дебилов, мне пришлось прервать сон, а это, между прочим, очень плохо для кожи! — Господи, опять этот пафос, — цедит Бет, потирая переносицу. — И обязательно на фоне пожара? Это так… в стиле… — она прикрывает рот ладонью и зевает, — девяностых? — Согласна. Слишком театрально, — кивает Космо-Бет, открывая девочкам дверь на улицу. — Пошли, вызовем пожарных, пока этот «бог» не спалил нам крышу Они выходят на крыльцо, кутаясь в халаты под холодным ночным небом. За дверью всё ещё слышны приглушенные вопли Рика. — Слушайте, — Саммер проверяет время на телефоне, — может, заедем в Бургер Кинг, пока пожарные не упакуют этих ненормальных? Я проголодалась. Бет скептически косится на дочь: — А это разве не плохо для кожи? Ну, знаешь, все эти трансжиры в четыре часа ночи? Саммер на секунду задумывается, прижимая патчи плотнее, а затем решительно отмахивается: — Насрать. Поехали уже, пока завтраки не начались. Они садятся в машину, оставляя Рика и Морти наедине с их великим моментом, едкой вонью паленой проводки и воем сирены. — Я выбью из Прайма всё дерьмо! Слышишь, Морти?! До последней, гребаной, молекулы! ГОЛЫМИ КУЛАКАМИ, МОРТИ! ВСЕМИ СВОИМИ ТРИНАДЦАТЬЮ РУКАМИ. Он подается вперед, его единственный глаз горит ядовитым, лихорадочным светом в отсветах пламени: Он НЕ разрушит мою семью! Он НЕ тронет тех, кто мне дорог. Я НЕ дам ему победить! Я НЕ проиграю! Он вцепляется в Морти: — Я ПОКАЖУ ЭТОМУ ЖАЛКОМУ НИЧТОЖЕСТВУ, ГНОЯЩЕЙСЯ МУЛЬТИВСЕЛЕННОЙ, КТО ЗДЕСЬ САМЫЙ РИКАНУТЫЙ РИК ДЛЯ САМОГО МОРТИНУТОГО МОРТИ! Я ТОТ, КТО БЫЛ РЯДОМ, МОРТИ! Я СФОРМИРОВАЛ ТЕБЯ КАЖДЫМ ПРИКЛЮЧЕНИЕМ! ТЫ ПРИНАДЛЕЖИШЬ МНЕ ПО ПРАВУ КРОВИ, КОТОРУЮ МЫ ПРОЛИЛИ ВМЕСТЕ! ТЫ МОЙ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ТЫ САМ! ПУСТЬ ПРАЙМ СДОХНЕТ ОТ ЗАВИСТИ, ВЕДЬ ТЫ — МОЙ ШЕДЕВР! И НИКТО НЕ ПОСМЕЕТ СКАЗАТЬ, ЧТО ТЫ НЕ МОЙ! — ПОТОМУ ЧТО Я… Рик застывает, выдерживая паузу, достойную «Оскара». Он знает цену хорошему шоу. Его лицо искажается в хищной, безумной гримасе, и он смакует каждое слово, выплевывая их прямо в лицо реальности, которая, по его мнению, обязана его слушать: — Я! — РИК! — САНЧЕЗ, СУЧЕНЬКА, И Я ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛ! ДАЖЕ БЛИЗКО НЕ ЗАКОНЧИЛ! ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО… НАЧАЛО КОНЦА ПОТОМУ ЧТО Я ИДУ ЗА ТОБОЙ, П-РИК! И Я НЕ ОСТАНОВЛЮСЬ, ПОКА НЕ ВЫРВУ СВОЙ ГРЁБАНЫЙ ТРОН ИЗ ТВОИХ ХОЛОДНЫХ, МЕРТВЫХ ЛАП! Едва последнее слово затихает, под потолком с механическим лязгом срабатывают спринклеры. На героев обрушивается плотная стена воды, мгновенно сбивая пламя и превращая гостиную в туманный, мокрый грот. (Эй, дед, ты забыл главную часть! Где «РИК И МОРТИ НА ВЕКИ ВЕЧНЫЕ, ВСЕ СТО ЛЕТ РИК И МОРТИ, РИК И МОРТИ ТОЧКА КОМ, ДАБЛ Ю ДАБЛ Ю ДАБЛ Ю ТОЧКА РИК И МОРТИ ЭДВЕНЧЕРС»?! Ну же, повали его на пол, это всегда работало! Мы что, стали слишком «зрелыми», чтобы валяться в луже и орать бессвязное? Давай, блять, уважь канон, пока не утонули!) Оба тяжело дышат, как после марафона. Рик на секунду прикрывает единственный глаз. Он чувствует, как Морти замер рядом, ожидая привычного безумия. «Нет», — холодно отрезает Рик внутри своей черепной коробки. — «Потому что именно так всегда заканчивается эпизод. Зрители хлопают, экран гаснет. А потом всё возвращается на круги своя. Но в этот раз… я не хочу бежать по кругу. А еще… мне есть что сказать ему еще.». — Чертовски идеально, — говорит Рик. Он отряхивает волосы, как мокрая собака после серии трюков, и на его губах впервые за долгое время играет не горькая усмешка, а настоящая улыбка. — Просто чертовски идеально. Морти, промокший до нитки, внезапно начинает смеяться. Он бросает взгляд на пульт, который Рик все еще сжимает в здоровой руке, и всё понимает. Система безопасности дома не «сломалась», её просто держали на паузе до финального аккорда. Морти зачесывает мокрые волосы назад и качает головой: — Ты — Рик Санчез, — выдыхает он сквозь смех. — И ты настоящая драма-квин. Рик поднимается с дивана. Его движения скованы и дёрганы, но в них нет прежней беспомощности — только холодное принуждение. Суставы протестуют. Мышцы огрызаются болью. Но Рик просто заставляет их подчиняться, подавляя сопротивление дряхлой плоти. Он стоит прямо и гордо. Вода сбегает по подбородку, пропитывая лабораторный халат. Сейчас он похож на утонувшую крысу, на безумца, на само олицетворение хаоса. Рик прекрасно знает, что переигрывает. Что вся эта сцена — сплошная театральщина. Но… к чёрту всё. Если этот дешёвый цирк заставляет Морти смеяться впервые за столько недель, то он готов играть эту роль до конца. — Драма-квин? — Рик смеется, и в этом смехе больше нет старческого хрипа. — Морти, я не просто королева драмы. Я грёбаный Король. Я Император пиздеца! Монарх безумия! Султан разрушений! И я только что украсил эту маленькую речь драгоценным камнем из своей короны! Рик резко хватает Морти за плечи, почти встряхивая его, и притягивает к себе вплотную. Его глаз горит лихорадочным блеском: — Забудь про это дерьмо: «Ангел», «Бог», «Демон»… Это роли для слабаков! Я твой Король, Морти. А ты — мой дорогой, милый, великолепный, …л-л-любимый… внук. Ты моя Королева. Моя Императрица. И вместе… Вместе, Морти, мы будем править этим миром! И никто не посмеет встать между нами. Слышишь? Никто! Он наклоняется к самому уху Морти, и его голос падает до заговорщического, вибрирующего шёпота: — И если у кого-то с этим проблемы… Что ж, они могут катиться к чёрту. Потому что это наша история, Морти. Только наша. Я… никогда не позволю тебе бросить меня. Вырву наш хэппи-энд из глотки самой суки-судьбы, потому что я — Рик Санчез! И я не дам никому разрушить нашу грёбаную сказку. Морти смотрит на него, и Рик чувствует... мурашки. От холода, конечно же. Но в этом взгляде он видит всё: и нежность, и принадлежность, и — чёрт возьми — прощение. Настоящее. Внук улыбается во все двадцать восемь, игнорируя стекающую по лицу воду, и ляпает… совершенную глупость: — Либо целуй меня под «дождем», либо выключай эту поливалку. Холодно. Мы заболеем. (ЧТО. БЛЯТЬ. ОН. СКАЗАЛ?!) Взгляд Рика впивается в Морти, лихорадочно ища логику в его намеке? Шутке?! Приглашении?! Он «сканирует» его, но система выдает ошибку за ошибкой. Прямого ответа нет. Или же Рик намеренно блокирует все датчики. Он просто не хочет знать этот грёбаный ответ — не сегодня. Возможно, никогда. Потому что плохо будет в любом случае. Потому что есть та отчаянная часть Рика, которая хочет сократить расстояние между ними и прижаться губами к губам своего собственного внука, чтобы заорать в его рот: «Я люблю тебя! Я официально капитулирую, Морти. Я отдаю тебе ключи от всех своих чертовых подвалов. Всё, что во мне еще дышит, — это твоё. Только, ради всего святого, пусть это не будет шуткой. Пусть это будет по-настоящему. Потому что если ты просто шутишь, Морти… то мой предохранитель сгорит окончательно. Я не вынесу еще одного предательства от этой вселенной». А есть та самая часть, которую он обычно отправляет куда подальше — за скобки своего сознания. Но она все равно всегда рядом. Таится в тени и ждет, когда Рик потеряет контроль. Эта тварь внутри него не знает жалости, даже к объекту своего обожания. Та часть хочет сгрызть губы Морти и прорычать во все его отверстия — те, которые уже есть, и те, которые тот Рик сделает сам: (Мне плевать, даже если ты против, Морти. Ты — моя единственная пища. Я выпью тебя до самого дна, и мне всё равно будет мало. Я буду грызть кости твоей судьбы, пока ты не исчезнешь во мне без остатка, и с радостью приму смерть от голода, когда ты наконец кончишься. Потому что лучше сдохнуть от истощения, сожрав тебя целиком, чем «держать в холодильнике», растягивая порции, и каждую секунду бояться, что ты достанешься другому. Кому-то получше. Кому-то не такому больному. Кому-то, кто действительно может сделать тебя счастливым) Вода продолжает лить, стекая с потолка и тяжелыми лужами скапливаясь на и без того промокшем, хлюпающем ковре. В комнате холодрыга, воздух пропитан вонью жженого пластика и сырости. Рик трясется. Озноб пробирает его до самых костей, вымывая остатки адреналинового жара. Он до боли сжимает челюсть, чтобы зубы перестали стучать друг о друга. И сейчас его волнует только одно: У него все еще есть та часть, которая хочет, чтобы всё снова стало хорошо. И ей… лучше не знать, шутка это или нет. Лицо Рика замирает в сантиметре от лица Морти. Его взгляд — тяжелый, жадный. Это любовь, переродившаяся в манию, или мания, окончательно ставшая любовью; дикое желание присвоить себе каждую мысль, каждый вздох и каждый атом этого ребенка. И такое же дикое, отчаянное желание дать Морти всё самое лучшее, всё, что он заслуживает. Обезопасить его… от всего мира и/или самого себя. Он смотрит на Морти так, будто тот — последняя нить, удерживающая его над пропастью безумия, но в то же самое время понимает: Морти и есть та самая морковка на крючке, манящая сделать шаг в эту бездну. В голове пульсирует один и тот же кадр: он хватает Морти за руку, с силой тянет на себя, лишая опоры, и они вместе обрываются в бесконечное, совместное падение. На секунду Рик действительно поверил, что сорвется. Но Рик действительно хочет, чтобы всё снова стало хорошо. Их связь напоминает торт‑экстремал, решивший побить все рекорды сложности: слои бешено балансируют на грани падения, вкусы ведут войну, а мороженое пытается покончить с собой, стекая на ковер липкой лужей. Вишенка‑зачинщик смотрит сверху с ухмылкой: «Я тут просто для антуража… или для детонации». Добавь еще один слой — и всё может рухнуть. А может и нет. Это как с чертовым котом Шрёдингера: пока не положишь этот слой, ты не узнаешь, выстоит конструкция или превратится в груду мусора. Но Рик — тот самый Рик, который обычно ставит всё на кон — сейчас замирает. Он просто хочет, чтобы всё снова стало хорошо. И Рик не станет проверять их, а точнее себя и… того себя, на прочность. Не так. Не сейчас. И, скорее всего, никогда. Дрожащей рукой он откидывает влажные волосы от лица Морти. С губ срывается ругательство, прежде чем они касаются лба. Этот жест с виду кажется насмешкой — попыткой высмеять всю эту наивную, романтическую чушь про дождь и поцелуи, в которую Морти до сих пор, кажется, верит. Но это далеко не так. Это большее, что они могут себе позволить. Их личная, негласная граница, прочерченная Морти когда-то давно и принятая Риком без единого возражения. Он чувствует губами тепло крови под мягкой кожей, подрагивающие от удивления морщинки на лбу, рельеф шрама, который Рик ещё не успел удалить, но теперь вряд ли захочет. И вдыхая запах цитрусового шампуня Морти, он понимает, что это… Круто. Не пафосно-круто, а по-настоящему. По-хорошему. Не в смысле «вот как надо», а в смысле «вот оно!». Это как возвращение домой после слишком долгого, изматывающего приключения. Как тот миг, когда последний элемент наконец замыкает цепь сложнейшего изобретения: ты слышишь тихий, торжественный щелчок — и понимаешь, что всё на своих местах. Как глубокий вдох, вырывающий тебя из лап неминуемой смерти, когда ты уже готов был сдаться. Как когда среди межгалактической суеты ты натыкаешься на знакомый взгляд, бесцеремонно хватаешь его руку, сжимаешь её — мелкую, теплую, слегка потную — и в этом прикосновении находишь единственный якорь посреди невидимой никому сенсорной перегрузки. Это как момент после напряженной погони, когда ты наконец переводишь корабль на автопилот, медленно проводишь руками по лицу — и вдруг чувствуешь, что под пальцами расплывается широкая, неконтролируемая ухмылка. Как внезапное исчезновение затяжного, смертельного похмелья: тяжёлый туман рассеивается, башка больше не трещит, и на смену боли приходит кристальная, режущая глаза ясность. Но этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно, и он хочет большего. Намного большего. Намного-намного большего. (НАМНОГО-НАМНОГО-НАМНОГО БОЛЬШЕГО! БОЛЬШЕГО, БОЛЬШЕГО, БОЛЬШЕГО.) Но еще сильнее он хочет, чтобы всё снова стало хорошо. — Ладно, хватит этого дерьма, — бросает он, отстраняясь. Щелчок — и поток воды обрывается. На полу растекается огромная мутная лужа. Где-то вдалеке нарастает тревожный вой пожарных машин. Но Морти не сводит глаз с Рика. Он видит, что рука деда, прячущая пульт в карман, больше не дрожит. — Я… — Морти смотрит на Рика, и в его взгляде смешиваются теплота и какое-то горькое, почти невыносимое сожаление. — Я тоже люблю тебя. — Я знаю, малыш. Я знаю.