Эхо былого

Дождь в Пределе не похож на дождь в других частях Скайрима. Во владении Вайтран это благословение Кин, питающее поля. В Рифте — теплая морось, скрывающая золото осенних лесов. Но здесь, среди острых, как зубы дракона, скал и глубоких ущелий, дождь был наказанием. Он падал тяжелыми, ледяными каплями, смешанными с серой пылью сланцевых пород, пропитывая шерсть, кожу и душу ледяной безнадежностью. Галмар Каменный Кулак, правая рука Ульфрика, отправил их вперед. «Разведка боем», — так это называлось в штабе. На деле же это означало: идите в глотку к Изгоям и имперцам, проверьте, где у них зубы острее, и, если сдохнете, сделайте это громко, чтобы мы знали, где не стоит идти основным силам. Отряд насчитывал тридцать человек. Тридцать крепких нордов, ветеранов, чьи бороды уже посеребрил иней возраста или пережитых ужасов. Ими командовал Торкель Медвежья Лапа, человек, чье лицо напоминало карту шрамов, по которой можно рассмотреть весь ход гражданской войны. — Проклятые горы, — прорычал Торкель, вытирая лицо мокрой перчаткой. Вода стекала по кольчуге, забиваясь под стеганый поддоспешник. — Здесь даже камни ненавидят нас. — Это земля Изгоев, командир, — отозвался идущий рядом Йорген, молодой следопыт, единственный в отряде, кто умел читать следы на мокром камне. — И она разделяет их ненависть к нордам. — Плевать я хотел на то, что помнят скалы, — сплюнул Торкель. — Главное, чтобы имперский гарнизон в Маркарте не знал, что мы идем. Ульфрик хочет город к началу зимы. И мы дадим ему этот город, во славу Талоса. Они шли по старой козьей тропе, петляющей между отвесными утесами. Река Карт ревела где-то далеко внизу, невидимая в густом тумане, поднимающемся из низин. Ветер выл, продираясь сквозь ущелья, и в этом вое чудились голоса: то ли звериный рык, то ли женский плач. С каждым часом тьма сгущалась. Небо, затянутое свинцовыми тучами, опустилось так низко, что казалось, будто оно хочет раздавить крошечные фигурки людей. Факелы зажигать было нельзя — огонь в горах виден за лиги, а Изгои, эти дикие псы Предела, видели в темноте лучше кошек. — Командир! — Йорген поднял руку, призывая к остановке. Торкель мгновенно выхватил секиру. Остальные воины, лязгнув сталью, заняли круговую оборону, вглядываясь в серую мглу. — Что там? Засада? — Нет, — голос следопыта дрогнул. — Руины. Прямо по курсу. Странно... Их нет на карте. Торкель подошел ближе. Туман на мгновение рассеялся, открывая мрачную картину. Перед ними, в небольшой долине, укрытой от ветров высокими утесами, лежали останки поселения. Это не были древние двемерские развалины или нордские курганы. Это было что-то недавнее. Сравнительно недавнее. Черные остовы домов торчали из земли, как гнилые зубы. Бревна, обугленные до состояния древесного угля, все еще сохраняли очертания стен. Крыши давно обвалились, поросшие мхом и ползучим вереском. — Деревня, — констатировал Торкель, подходя к ближайшему остову. Он коснулся черного дерева кончиком сапога. Оно рассыпалось в прах. — Сожжена дотла. — Давно? — спросил кто-то из задних рядов. — Лет двадцать, может, чуть больше, — оценил Йорген, осматривая землю. — Мох старый. Костей не видно, звери растащили. — Странное место для деревни, — проворчал ветеран по имени Стенвар. — Слишком высоко в горах. Слишком далеко от тракта. — Может, шахтеры? — предположил Торкель. — Или охотники. Он прошел в центр того, что когда-то было деревенской площадью. В центре стоял покосившийся, обгорелый столб — возможно, когда-то здесь было святилище, но чье? Дибеллы? Или Старых Богов, которым поклоняются местные дикари? Теперь это был просто кусок мертвого дерева. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень. Холод пробирал до костей. Продолжать марш по скользким скалам в такой темноте было самоубийством — один неверный шаг, и воин полетит в пропасть. — Привал! — скомандовал Торкель, хотя нутро его вопило о том, что нужно уходить. — Разбиваем лагерь здесь. Стены домов, хоть и без крыш, прикроют от ветра. Натаскать камней, перекрыть проемы шкурами. Огонь разводить малый, в глубине руин, чтобы свет не ушел вверх. Солдаты Братьев Бури, ворча и проклиная погоду, начали обустраиваться. Они натягивали промасленные тенты между обгорелыми балками, сваливали в кучи свои мешки. Несмотря на гнетущую атмосферу, усталость брала свое. Им нужно было тепло. Им нужна была еда. Никто из них не заметил, что в этой долине не было слышно ни птиц, ни сверчков. Даже ветер, казалось, стихал, попадая в круг сожженных домов, словно боясь потревожить чей-то сон.

***

Ближе к полуночи лагерь затих. Дозорные — двое молодых парней, Хавар и Торалф — сидели у единственного входа в долину, кутаясь в плащи из медвежьих шкур. В центре лагеря, под навесом, Торкель и Йорген пили подогретый на углях дешевый мед. — Мне не нравится это место, командир, — тихо сказал Йорген. Он нервно крутил в руках амулет Талоса. — Земля здесь... пустая. Мертвая. Даже можжевельник пахнет пеплом. Мокрой золой. — Это война, парень, — Торкель отхлебнул из меха. — В Скайриме много сожженных деревень. Имперцы не щадят никого. — В том-то и дело, — Йорген покачал головой. — Я смотрел на кладку фундамента. Это не нордская кладка. Камни уложены без раствора, грубо, но крепко. Так строят в Пределе. Это была деревня ричменов. — Изгоев? — Торкель нахмурился. — Тогда туда им и дорога. Одним гнездом крыс меньше. — Не похоже на укрепленный форт, — возразил следопыт. — Нет стен, нет башен. Нет оружия среди мусора. Я нашел остатки ткацкого станка. Игрушку из соломы. Это были мирные жители, Торкель. Командир замер. Воспоминание, острое как бритва, кольнуло его в затылок. Двадцать лет назад. Маркартский инцидент. Он был тогда совсем юнцом, только прибился к ополчению Ульфрика. Он помнил эйфорию победы, когда они выбили Изгоев из города. Но он помнил и то, что было после. "Каждый, кто не с нами — тот с Изгоями". — Молчи, — резко сказал Торкель. — Не бывает мирных предельцев. Это волки в овечьих шкурах. Каждый из них поклоняется даэдра. Их разговор прервал звук. Это был не крик и не звон стали. Это был звук ломающегося дерева. Громкий, сухой треск, донесшийся со стороны склона, нависающего над деревней. Торкель вскочил, хватая секиру. — Дозорные! Доклад! Тишина. — Хавар! Торалф! Только шум дождя. Внезапно костер, который они так тщательно укрывали от ветра, зашипел и погас. Не от воды. Он погас так, словно кто-то высосал из него весь жар. Абсолютная тьма накрыла лагерь. — К оружию! — заорал Торкель, и его голос сорвался на хрип. В темноте зажглись огни. Но это были не факелы. Это были глаза. Десятки пар глаз, светящихся тусклым, болезненно-зеленоватым светом. Они были повсюду: в проемах разрушенных окон, за остатками заборов, прямо среди спальных мешков солдат.

***

Высоко на уступе, невидимый для солдат внизу, стоял он. Когда-то у него было имя — Мадок. Он был знахарем, лечил коз и детей, заговаривал воду и просил у духов скал хорошей погоды. Он не был воином. Он не поддерживал Маданаха и его кровавое восстание. Он просто хотел жить на земле своих предков. Он помнил тот день. День, когда пришли люди в синих одеждах и медвежьих шкурах. Они не слушали мольбы. Они не смотрели на то, что в деревне не было мужчин с оружием — те давно ушли в горы или погибли. Они заперли женщин и стариков в Большом Доме. И поднесли факелы. Мадок был в лесу, собирал травы. Он видел все. Он слышал крики. Он видел, как норды смеялись, глядя на пламя. Он видел молодого Ульфрика Буревестника, сидящего на коне и равнодушно взирающего на казнь. Мадок не мог их спасти. Он был слаб. Но его ненависть была сильна. Когда норды ушли, оставив пепелище, Мадок спустился в деревню. Он ходил по горячим углям босыми ногами и не чувствовал боли. Он собрал прах своих соседей, своих друзей, своей семьи. Он ушел в пещеру под утесом, где росло древнее, искаженное дерево, корни которого пили воду из подземных рек Обливиона. Он принес в жертву не ворожее, не даэдра, а самой Земле Предела. Он отдал ей свои глаза, свое сердце и свою смерть. «Пусть никто из рода Севера не уйдет отсюда живым, — прошептал он тогда, вырезая руны на собственной плоти. — Я буду ждать. Год, десять, сто. Я буду стражем этой могилы». Двадцать лет он гнил заживо, превращаясь в нечто среднее между драугром и личем, но питаемое не магией душ, а чистой природной злобой. Он стал частью скалы. Корни проросли сквозь его ребра. И теперь он почувствовал их. Тех же самых. Их запах. Запах железа, пота и нордской спеси. Мадок поднял посох — кривую ветвь вереска, увенчанную черепом ребенка. — Встаньте, — его голос был подобен скрежету камней при обвале. — Гости пришли. Внизу начался ад. Первым умер Стенвар. Он даже не успел понять, что произошло. Призрачная фигура, сотканная из пепла и дыма, прошла сквозь него. Это была женщина с ребенком на руках. Стенвар закричал, но не от боли раны, а от того, что его кровь мгновенно вскипела. Призрак прошел сквозь него, и воин упал, дымясь, его кожа покрылась волдырями ожогов, которых не было снаружи, но которые сожгли его изнутри. — Это магия! Маги! — орал кто-то в темноте. Солдаты Братьев Бури, храбрые в бою с живым врагом, запаниковали. Они рубили воздух секирами и мечами, но сталь проходила сквозь дымные фигуры, не причиняя вреда. Призраки не сражались. Они просто *были*. Они окружали живых, прижимаясь к ним своими нематериальными телами, делясь памятью о своей смерти. Йорген, следопыт, пятился назад, прижавшись спиной к остаткам печи. Перед ним стоял призрак старика. Старик просто смотрел на него пустыми глазницами, и Йорген чувствовал, как его легкие наполняются дымом. Он кашлял, задыхался, хватал ртом воздух, но вдыхал только гарь двадцатилетней давности. Он упал на колени, раздирая горло руками, и умер от удушья посреди чистого горного воздуха. Торкель Медвежья Лапа, ревя как раненый зверь, крушил все вокруг своим зачарованным топором. Оружие светилось слабым голубым светом — зачарование. И оно действовало. Когда лезвие касалось призрака, тот шипел и отступал, но не исчезал. — Ко мне! — ревел командир. — Спина к спине! Надо продержаться до рассвета! И тогда в серую мглу деревни вступил сам Мадок. Он выглядел ужасно. Его тело было иссохшим, кожа натянута на кости, как пергамент, цвета земли и гнилой листвы. Из груди торчали корни, оплетающие позвоночник. Вместо глаз горели два уголька. Вокруг него воздух дрожал от силы. — Ты... — прохрипел Торкель, указывая на него топором. — Ты некромант! Ты ответишь за это! Именем Ульфрика… При упоминании этого имени Мадок издал звук, похожий на смешок, от которого у живых застыла кровь. — Ульфрик... — голос существа звучал сразу в головах у всех выживших. — Медведь Маркарта. Убийца детей. Вы носите его цвета. Вы носите его грех. Мадок ударил посохом о землю. Земля под ногами солдат вздыбилась. Из грязи потянулись руки — не призрачные, а вполне материальные. Это были корни деревьев, ожившие и жаждущие крови. Но вместе с ними поднимались и кости. Обгорелые кости тех, кого не смогли похоронить. — Они были мирными! — вдруг закричал один из молодых солдат, бросая щит. — Я вижу их! Они не воины! Мы убиваем тени крестьян! — Заткнись и сражайся! — рявкнул Торкель, отрубая очередной костяной руке кисть. Но боевой дух был сломлен. Это была не битва. Это была казнь. Призраки сужали круг. Они шептали. Шепот тысяч голосов сливался в один гул: «За что? За что? За что?». Норды, привыкшие к лязгу стали и яростным крикам, не могли вынести этого шепота. Один из ветеранов, прошедший Великую Войну, просто сел на землю, обхватил голову руками и начал раскачиваться, пока призрачные дети не облепили его, высасывая тепло жизни и оставляя лишь иссушенное тело. Торкель остался один. Его люди лежали вокруг — кто-то скорчился от невидимого огня, кто-то задохнулся, кого-то разорвали ожившие корни. Командир тяжело дышал. Он был весь изранен — не сталью, а шипами и магией. — Почему? — спросил он, глядя на Мадока. — Это война. Вы подняли восстание! — Это была не война, — ответил лич, подходя ближе. — Когда пришел Медведь, мы не подняли мечей. Мы просили милости. Он дал нам огонь. Теперь огонь возьмет вас. Мадок протянул костлявую руку. Торкель попытался замахнуться топором, но его тело больше не слушалось. Корни оплели его ноги, вросли в сапоги, пробили кожу и вонзились в мышцы. Он не мог пошевелиться. — Я... я просто выполнял приказ, — прошептал норд, и в его глазах впервые за жизнь появился настоящий, животный ужас. Мадок ничего не ответил. Немертвый коснулся лба Торкеля пальцем, на котором горел зеленый огонек. Воспоминание накрыло норда. Он увидел эту деревню двадцать лет назад. Он увидел себя — молодого, пьяного от победы и безнаказанности. Он увидел, как он сам, лично, подпирает бревном дверь сарая, откуда слышится плач. Он увидел, как он бросает факел в сухую солому крыши. Он почувствовал жар того огня. И этот жар вернулся. Торкель закричал. Его крик эхом отразился от скал, перекрывая шум дождя. Он горел изнутри, пожираемый собственной памятью, усиленной магией мстительного ричмена. Его доспехи раскалились, кожа плавилась, но он не умирал. Мадок не позволял ему умереть быстро. Он заставил его чувствовать каждую секунду того, что чувствовали те люди в сарае. К рассвету дождь прекратился. Туман, густой и холодный, снова укрыл долину, скрывая следы ночного кошмара. Отряда больше не существовало. Тела нордов лежали среди руин. Они не были ограблены. Дорогое оружие, кошели с золотом, амулеты — все осталось на месте. Изгои не тронули металла. Но выглядели эти тела странно. На них не было рубленых ран. Их лица были искажены гримасами запредельного ужаса. Их кожа была серой, словно присыпанной пеплом. И каждый из них лежал так, словно пытался закрыться от чего-то руками. Торкель Медвежья Лапа стоял на коленях в центре площади, у того самого обугленного столба. Его тело было черным, словно он сгорел в печи, но одежда и доспехи остались целы. Он стал памятником собственному преступлению. Мадок, Хранитель Пепла, стоял на уступе, глядя на свою работу. Гнев, пылавший в нем двадцать лет, немного утих, но не исчез. Кровь нордов напитала землю, но она не могла вернуть мертвых. Он медленно опустился на землю. Корни, торчащие из его тела, впились в камень. Он снова засыпал. Его дозор продолжался. Призраки жителей деревни медленно таяли в утреннем свете. Они не обрели покоя, но сегодня они были отомщены. Они вернулись в землю, в камни, в корни вереска, чтобы ждать. Ждать следующего чужака, который посмеет прийти в Предел с мечом и огнем. Через неделю основной авангард армии Братьев Бури прошел по другой тропе, в пяти милях восточнее. Они так и не узнали, куда исчез их передовой отряд. В штабе решили, что те дезертировали или попали в засаду имперского легиона. Галмар Каменный Кулак выругался, вычеркнул тридцать имен из списка довольствия и приказал двигаться дальше. Маркарт ждал. Война продолжалась. А в маленькой безымянной долине, которой нет на картах, царила тишина. Вечная, тяжелая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых, обгорелых балок на ветру. *** (Отрывок из найденного дневника, предположительно принадлежащего имперскому географу Агриппию, 4Э 203) «...Местные жители, те немногие, кто соглашается говорить не на языке стали, обходят район пика Орлиный Крик стороной. Они называют его "Velk-Nale", что на старом наречии Предела означает "Пепельное Сердце". Я пытался нанять проводника, чтобы изучить скальные формации в том районе, но даже самые отчаянные наемники бледнеют и отказываются. Они говорят, что там не поют птицы. Они говорят, что там дождь пахнет гарью. Один старик в таверне "Серебряная Кровь" рассказал мне байку о целом отряде Ульфрика, исчезнувшем там бесследно. Якобы, иногда, в безлунные ночи, ветер приносит оттуда не вой волков, а звуки марширующих сапог, которые внезапно обрываются криками. Конечно, это все суеверия. Скорее всего, отряд просто заблудился и сорвался в пропасть. Предел не прощает ошибок в навигации. Однако, вчера я нашел у подножия тех скал странную находку. Шлем. Нордский, офицерский, из тех, что носят Братья Бури. Он лежал в ручье. Металл был цел, не ржавый. Но внутри... Внутри металл был оплавлен, словно шлем надели на голову огненного атронаха. И на внутренней стороне забрала, если приглядеться, можно увидеть отпечаток лица, искаженного в беззвучном вопле. Я оставил шлем там. Я не пойду на пик Орлиный Крик. В Скайриме есть тайны, которые лучше оставить мертвым».