Искупление Крысолова

— Ну, тише, не дёргайся, ты же не хочешь испортить себе сюрприз, — на резкие движения Франка отвечает слишком знакомый голос. Руки связаны за спиной, и на них что-то надето, перед глазами мутная темнота. Франк Лафар явно не в лучшем положении. Тело ломит от боли, голова кружится, дышать тяжело. Призвать тёмную материю упорно не получается, то ли от слабости, то ли ещё от чего. А на плечо ложится тяжёлая ладонь, и Франк готов поклясться, что её хозяин улыбается. Энтони. Важная шишка Запретных земель и просто полный ублюдок. Ничего мирного между ними быть не может, и ясно это давно, вот только лично они сталкиваются впервые. Франк с удовольствием бы его пристрелил, да ещё и каким-нибудь изощрённым способом, вот только проблема в том, что в ловушке сейчас он. Абсолютно не помнит, что же именно произошло и как он тут оказался, мысли напоминают кашу. Он пытается прислушаться. Вокруг много чужого дыхания, глухие тяжёлые шаги, и судя по всему помещение не сильно большое. А ещё тихие задушенные всхлипы. Тонкие, обречённые. Сердце пропускает удар раньше, чем в голове складывается хоть что-то. Внутри селится какая-то сосущая необъятная тревога, напоминающая чёрную дыру. — Что происходит? — звучит надрывно. Совсем не так, как Франк привык. Не холодно и властно, как при исполнении. И вовсе не тихо и ласково, как всегда дома. Нет, со страхом. С тем, чего от Франка Лафара уже слишком давно никто не мог слышать. — Не торопи события, друг мой, не торопи. Мы тут так долго всё готовили, уважь хоть немного, — Энтони посмеивается почти лениво, протяжно. Он явный хозяин положения. Франка собственная беспомощность душит всё сильнее. Но он стискивает челюсть и молчит, тяжело дыша через болящий нос. Кажется, он сломан. Сейчас нет иного варианта, кроме как подыграть. Тёмная материя всё так же не отзывается, тело налито слабостью. Он… кажется, и правда совсем ничего не может сейчас сделать. Как минимум, нужно дождаться пафосных злодейских речей Энтони. Эти придурки всегда так делают. За это время, если с него снимут этот мешок или чем там закрыт обзор, можно будет успеть сосчитать количество противников. Попытаться придумать план. Возможно, тело немного восстановится, и он сможет… Шаги затихают, а рука на плече сжимается сильнее, делая больно над ключицей. — Знаешь, Фрэнки, — Энтони специально растягивает это обращение, так нелюбимое Франком. — Мне сейчас кажется, что я и правда очень долго ждал этого момента. Я хочу его как следует запомнить. И вы все! — он обратился громче, видимо, ко всем присутствующим. — Смотрите и запоминайте. Уникальное событие, пойманный Крысолов! Такой бессильный, слабый, беспомощный, — ухо согревается чужим дыханием, и слова Энтони, снова негромкие и вкрадчивые, проникают в мозг, заставляя капли пота катиться по покрытой мурашками спине. Мерзкое ощущение. Новое. Резким движением с головы срывается мешок, и Франка слепит свет. Он жмурится, ощущая на ресницах выступившую влагу, пытается проморгаться и сфокусироваться, но зрение подводит. Всё плывёт, качается, мутнеет. Плохо дело. Даже так удаётся понять, что комната наполнена вооружёнными низшими и полукровками. Тёмная материя всё так же не отзывается. Именно сейчас, когда так нужна. Какого хрена?! — Давай, давай, приходи в себя, большой мальчик, — Энтони со смешком унизительно хлопает Франка по щекам, от чего тот зло пытается дёрнуться в сторону. — И не выделывайся. Ты тут для одной простой цели. Для искупления, — тот глядит проницательно Франку прямо в глаза и кивает будто бы доверительно. — Ты пожалеешь, — плюёт тот ядовито в ответ, не в силах натянуть привычную маску на лицо. Энтони лишь скалится и вновь кивает, отходя за спину. На плечах обе ладони. Держат крепко, так что возможности вывернуться никакой. — Знаешь, думаю, я бы не смог счесть жизни низших и полукровок, что оборвались по твоему желанию, — начинает размеренно Энтони, пока Франк всё пытается восстановить зрение и оценить обстановку. Людей слишком много. И в каждой чёртовой паре рук по оружию. И слишком явно начинает ощущаться, что они здесь не для защиты от Франка. Они просто зрители. Целая комната жадных взглядов, полных ненависти. — Но я знаю, ты уверен, что жизни одного чистокровного стоят сотня-другая наших жизней, я же прав? Считай, я тебе делаю даже скидку, — в голове шевелятся разные догадки, одна страшнее другой, от которых волосы по всему телу встают дыбом, и Франк отчаянно отгоняет их от себя, пока по комнате проносится недовольный гул. — Эти ребятки знают, я никому не даю таких поблажек. Никогда. Но сегодня особый день. Я позволю тебе омыть твои грязные руки чем-то… чистым… Франк рефлекторно дёргается, и руки на плечах снова больно давят и сжимают, удерживая на месте. Нет-нет-нет, не может же быть, что… Пожалуйста, нет! Улыбка Энтони ощущается затылком, по которому пробегается холодок. Толпа низших перед Франком расходится в стороны. И перед глазами предстаёт самое ужасное из возможных зрелищ. Его семья. Самые важные люди в его жизни. Эллиот с Элеонорой. Абсолютно голые, связанные, с заткнутыми ртами и грязными, ставшими тёмными волосами. Местами избитые. Заплаканные. Слабо стоящие на ногах, дрожащие. — Ублюдок! — Франк не понимает, что этот дикий крик — его. Не понимает, почему так больно плечам. — Отпусти их! — Тише, тише, тише, — на этот раз Энтони приходится приложить усилия, чтобы удержать Лафара на месте, пока он дико бьётся на месте, не отрывая глаз от семьи. Элеонора заходится в рыданиях, оседая на грязный пол. Смотрит в глаза мужу, пока её слёзы пропитывают затыкающую рот грязную тряпку. Мгновение растягивается. Франк просто не может поверить в происходящее. Он в ловушке вместе со своей семьёй. И ничего хорошего здесь просто не может произойти. — Не трогай их! Чернокровка! Урод! — слюна брызжет изо рта Франка, и щиплющая влага застилает зрение. Они кажутся такими хрупкими здесь. Настолько всё неправильно. Эллиот держится чуть лучше матери, плачет почти беззвучно, но крупно трясётся всем телом. Неправильно. — Отпусти их! Можешь делать со мной, что хочешь, но не трогай их! — Франку впервые настолько срывает крышу. Он ощущает физически, как сходит с ума. Но даже это не помогает. Не находятся в ослабшем теле силы, чтобы разорвать верёвки на запястьях. Тёмной материи по-прежнему будто и не было. — Одной твоей жизнью, увы, нельзя искупить все твои грехи. Слишком нечестный расчёт, — Энтони цокает языком где-то сверху, кажется, сполна упиваясь картиной перед глазами. То же довольство повсюду вокруг. В глазах и перешёптываниях низших и полукровок. Вся атмосфера комнаты пропитывается дрожью нетерпения и близкого удовлетворения. Будто какой-то извращённый массовый оргазм. Большая грязная оргия на останках самоуважения Франка. Он готов падать на колени, умолять, унижаться. Прямо сейчас готов на всё и чётко это осознаёт, даже сквозь весь туман в голове. Вот только это не поможет. Энтони не согласен. — Ну подумай, их всего двое, — пугающий шёпот снова где-то у уха. — Я позволю тебе сделать это самостоятельно. Быстро, безболезненно. Это самая щедрая сделка, которую я предлагаю за всю свою долгую жизнь, Фрэнки. Нет. Нет-нет-нет-нет-НЕТ-НЕТ-НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТ!!! — Нет! — он захлёбывается в своём крике. — Пожалуйста! Нет, пожалуйста, умоляю! Что угодно! Взгляд Франка бешено скачет от глаз жены к глазам сына. Они не должны здесь находиться. Только не они. Кто угодно. Хоть вся Октавия, но не они… Когда одним движением с рук спадают верёвки, Франк даже не думает о том, чтобы броситься на кого-то с кулаками. Дёргается вперёд, падает, буквально доползает до Элеоноры и стискивает её в своих руках. Одно движение, и в те же объятия попадает и Эллиот. Франк клянётся себе прямо сейчас защитить их любой ценой. Чего бы это ему не стоило. Он тут же озвучивает это тихим сбивчивым шёпотом семье. — Я не позволю навредить вам, я обещаю, я… — Фрэнки, Фрэнки, — Энтони хмыкает, театрально складывая руки на груди в умилённом жесте. — Такая прекрасная картина, прямо семейная идиллия. Ну-ка, сфотографируйте их! — он хлопает в ладоши, и откуда-то сбоку тут же доносится щелчок камеры. И ещё, и ещё. Франка всего трясёт, он продолжает цепляться за своих самых близких людей. Если они погибнут сегодня, у его жизни не останется смысла. Такого просто нельзя допустить. — Они ни в чём не виноваты! — дрожащим срывающимся голосом вскрикивает он, оборачиваясь. Ещё одно фото. — Отпусти их и делай со мной, что хочешь! Ответом служит лишь очередная снисходительная улыбка Энтони. Перед глазами опускается красная пелена, в ушах стучит кровь. Франк обязан защитить свою семью. Адреналин помогает не упасть ослабшему телу. Он вскакивает и в несколько шагов преодолевает расстояние до Энтони, уже заносит руку для удара, но замирает, когда слышит за спиной болезненный вскрик Эллиота. Франк тут же оборачивается, видит чужую руку, держащую его сына за волосы. Одна щека наливается алым после неслабого удара. — Рыпнешься, и ему прострелят ногу, — ладонь Энтони снова на плече. Давит, заставляя снова опуститься на стул. — Слушай, ну я же так для тебя постарался. Им покрасили волосы, а краска недёшево стоит. Просто представь себя на очередной охоте за полукровками, как тебе идея? — Ты больной урод, — цедит Франк сквозь зубы. — Не больший, чем ты сам, — отрезает тот вдруг холодно. — Расклад у нас такой: я вручаю тебе пушку, и ты пристреливаешь их обоих сам, после чего я тебя отпускаю. Откажешься — и на твоих глазах их будут насиловать, избивать, отрезать части тела… Нам-то второй вариант по вкусу, правда, мои парни отлично развлекутся. Сначала с ними, после с тобой, — Энтони обходит Франка сбоку и протягивает руку в сторону. В ладонь тут же вкладывают пистолет. Энтони смотрит прямо на Франка. Спокойно, холодно, с едва ощутимым зарождающимся нетерпением. У него… и правда нет выбора? Влага собственных слёз не ощущается на коже. Закрывать сейчас глаза, смотрящие на жену и сына, кажется преступлением. Они так сильно дрожат. Грязно покрашеные волосы нисколько не создают обещанных иллюзий. Это его семья. И сейчас он должен убить их собственными руками. Внутри так пусто. Кажется, будто даже сердце перестаёт биться. Обречь их всех троих на долгую мучительную смерть или помочь Элеоноре и Эллиоту быстро уйти. Плевать, что будет с ним самим. После такого он вряд ли сможет позволить себе вернуться домой. Наложит на себя руки, как только переступит порог этого места. Если Энтони вообще сдержит обещание, во что верится слабо. Где сейчас его тёмная материя, когда так нужна? Почему ни искры не появляется, сколько бы он не пытался? А кидаться с кулаками, как какой-нибудь низший, тем более не имеет смысла. Он уже знает, чем это может обернуться. Выбора в самом деле нет. Энтони мягко вкладывает в ослабшую руку подготовленный пистолет, самостоятельно сжимая на оружии пальцы Лафара. Склоняется сзади, приобнимая и помогая поднять кисть. Прицела в фокусе нет, там лишь его семья. До смерти напуганные. — С кого начнёшь? Жена или сын? — Энтони такими же аккуратными плавными движениями руководит рукой Франка, переводя дуло с Элеоноры на Эллиота. Слёзы застилают глаза, и Лафар зло их смаргивает. Он не хочет упустить ни единой секунды, что ему ещё позволено на них смотреть. Это его вина — их нахождение здесь, вся эта ситуация. Его характер, амбиции и действия, каждое из которых вело в эту самую точку. — Простите меня, — он тихо шепчет дрожащим голосом, но в повисшей тишине его отлично слышно. — Простите… простите… Франк повторяет это слово раз за разом, пока в глазах низших и полукровок вокруг всё растёт и растёт жажда крови. Это не вернёт им товарищей, это даже не является, как и говорил сам Энтони, равноценной платой. Но они ждут, затаив дыхание, нажатия на курок, ждут, пока этот опасный человек окончательно сломается. Исторический момент. Энтони за спиной тихо ликует. — Я люблю вас, так сильно люблю, простите, — мир на глазах рассыпается, теряя любую свою значимость. Всё сосредоточено в двух людях напротив. Элеонора шумно сглатывает рыдания и с дрожью кивает мужу, после чего жмётся плотнее к сыну и зажмуривается. Родители не должны видеть, как умирают их дети. Первый выстрел приходится точно ей в голову. Последовавший за ним второй убивает Эллиота, даже не успевшего осознать, что только что потерял мать. В звонкой тишине два тела по очереди грузно падают на пол. Пистолет валится из окончательно ослабевшей руки. Франк Лафар с застывшим лицом на негнущихся ногах встаёт, делает пару шагов и опускается на колени. Трепетно касается плеча жены и прижимается лбом к её залитому кровью лицу. Он не слышит медленных театральных хлопков Энтони позади, не видит довольных улыбок вокруг. Уже ничего не важно. Его жизнь окончена. Неизвестно, сколько проходит времени. Франк не ощущает собственного тела, в голове нет ни единой мысли. Он просто обнимает трупы своих жены и сына, бездумно баюкая их в своих руках. Взгляд стеклянный, пустой. Нет больше ни слёз, ни дрожи, ни мольбы. Он словно такой же мертвец. — Ты весь перепачкался в их крови, — когда Энтони опускается рядом на корточки и убирает одну прядь волос с лица Франка, в помещении больше нет никого, кроме них. Голос его тихий, спокойный, но всё такой же опасный. — Я не могу отпустить тебя в таком виде. Идём. Сильная хватка заставляет разжать объятия и подняться на ноги. Взгляд Франка всё прикован к Элеоноре и Эллиоту, но они абсолютно бездвижны. Мертвы. Они оба мертвы. Убиты его собственными руками. Медленно, будто в трансе Франк Лафар смотрит на свои ладони, окрашенные в красный. — Идём, идём, — Энтони, на удивление терпеливый, выводит Франка за дверь. Реальность не ощущается абсолютно. Будто со стороны, кадрами старого чёрно-белого кино, Франк наблюдает за тем, как его ведут по длинному серому коридору и заводят в маленькую комнату. Тёмная плитка, грязный пол, одинокая ванна у стены, наполняющаяся водой до краёв. Энтони останавливает Франка и принимается медленно раздевать. Окровавленные вещи одна за одной падают вниз, обнажая такое бесполезное тело, что зачем-то продолжает функционировать. Жить. — Садись, — руки Энтони продолжают направлять, заставляя Франка переступить бортик и сесть в горячую воду, отчего та шумно принимается заливать пол. Но он лишь всё ещё безучастно смотрит в пустоту перед собой. Не ощущает ни температуры, ни прикосновений присевшего рядом на корточки Энтони. Только бесконечная всепоглощающая и душащая утрата. За ней нет больше ничего, кроме пустоты и боли. — Убей меня, — сипит глухо Франк через время. Собственный голос долетает до ушей и проникает в сознание с задержкой, будто чужой. — Ни за что, — хмыкает Энтони, почти ласково стирая кровь со светлой кожи. — По крайней мере, не сейчас, — влажные пальцы вплетаются в светлые волосы, заправляя их назад. Энтони так жадно смотрит в лицо Франка, в стоящие в его глазах слёзы. Он будто желает напиться ими, почитая память всех умерших от руки этого человека. — Я хочу, чтобы ты никогда не забывал этот день, Фрэнки, — Энтони обнимает ладонями лицо Франка и улыбается так искренне. — Эта боль на твоём лице — самое моё прекрасное творение. Я горжусь. Франк смотрит прямо в эти глаза, пока те не расплываются. Крупные слёзы срываются со светлых ресниц, прочерчивая себе путь по лицу и падают в воду. Он тяжело выдыхает воздух через рот, издавая горестный хрип. Они правда мертвы. Осознание тонкими лезвиями проходится от мозга по сосудам, причиняя новую невообразимую порцию боли. Каждый выход всё громче. Он кричит, срывая голос, и не отрывает взгляда от Энтони, и для него этот звук — самая сладкая музыка, пробирающая до мурашек. Кажется, он даже ощущает возбуждение, прижимая к своей груди орущего мужчину. — Запоминай и носи эту боль с собой, — мягко похлопывает он по плечу, а после неспешно продолжает намывать до идеальной чистоты тело и волосы Франка, заполняя поверхность воды розовой от крови пеной. Их окутывают жар, плеск на полу и запах. Яркий химозный запах геля для душа. Красная роза. Так пошло. Ослабший и в конец сорвавший голос Франк в итоге просто отключается, упираясь лбом в плечо Энтони. Тот, не брезгуя, самостоятельно достаёт его тело из воды, тщательно вытирает и одевает в чистое, чтобы после усадить в машину. — Верните его в Центр и проследите, чтобы ничего с собой не сделал, — отдаёт приказ водителю и двум своим подчинённым. После гладит ласково завившиеся от влаги длинные волосы и дарит сухой поцелуй в лоб. — Хорошей дороги, Фрэнки.