4.
25 января 2026 г., 18:18
Робин
Мои запястья горят. Пластиковые стяжки врезались слишком глубоко, и каждый раз, когда я шевелюсь, боюсь, что вскрою себе вены. Я уже потеряла счет времени — сколько я здесь? Часы? Дни? Единственная голая лампочка над головой то и дело мигает, отбрасывая пляшущие тени, отчего тесная комната кажется живой, дышащей вокруг меня. Время от времени заходит один из моих похитителей, чтобы дать мне воды или, как в случае с тем, у которого лицо хорька, просто поглазеть на меня. Если не считать боли, редких непрошеных гостей и нарастающей нужды сходить в туалет, я осталась наедине со своими мыслями, а это невесело. И стены здесь тонкие. Почти бумажные, а значит, я слышу всё, что происходит в соседних помещениях. Поэтому, даже если мне удается задремать, я тут же просыпаюсь от криков или топота ног. И вот сейчас там началось какое-то движение, и разговор тоже оживился. — …говорю тебе, она недолго будет у власти. Голос, грубый и скрипучий, просачивается сквозь стену, словно дым. Я узнаю его — он принадлежит тому, что поплотнее, одному из двух моих первоначальных похитителей. Он мне все же нравится больше второго, который уже дважды заходил просто чтобы пялиться на меня и облизываться. Они оба опасны, хотя Хорёк — определенно худший из них. — Что это значит? — этот голос моложе, неуверенный. Кажется, я его раньше не видела. — То и значит, что сказал. Правление этой сучки Новак подходит к концу. Я резко вскидываю голову. — У Консорциума есть планы, малец, — продолжает грубый голос. — Большие планы. И в них не входит какая-то выскочка, изображающая принцессу, наряжаясь в корону своего мёртвого папочки. Консорциум. Собственная организация Евы. Только это бессмыслица — Ева и есть Консорциум. Разве что… Разве что кто-то внутри Консорциума не хочет от нее избавиться. Но кто… Сомнение ядом проскальзывает в мои мысли, сомнение, которое я уже испытывала раньше. Леон отвечает за безопасность Евы и Консорциума. Леон точно знает, где мы живем здесь, в Вегасе, знает протоколы безопасности… и мои слабости. Леон точно знал бы, как организовать мое похищение. Я трясу головой, пытаясь отогнать ужасные мысли. Леон любит Еву — я видела это по тому, как он на нее смотрит, по той осторожной дистанции, которую он соблюдает и которая говорит скорее о преданности, чем о долге. Он скорее умрет, чем предаст ее. Ведь так? — Так какие сроки? — спрашивает голос помоложе. — Когда выдвигаемся? — Скоро. Очень скоро. Жду сигнала. — То есть он тебе до сих пор не ответил? — жалуется молодой. — Я уже начинаю нервничать. А что, если что-то пойдет не так? — Ничего не пойдет не так. Он знает, что делает. Месяцами все это планировал. Месяцами. Они планировали это месяцами. А значит, тот, кто предает Еву, был рядом с ней все это время, улыбался, кивал и изображал верность, замышляя ее погубить. От этой мысли меня физически тошнит. — А ты уверен, что она вообще придет? — спрашивает молодой голос. — В смысле, может, она просто решит списать потери. Запишет девчонку в сопутствующий ущерб. В этом есть логика. Ева Новак — криминальный босс, а не влюбленная дурочка. Ее решения основаны на анализе затрат и выгод. Что значит одна похищенная бывшая любовница по сравнению с безопасностью и стабильностью ее империи? Может, она и вправду просто бросит меня. Эта мысль рождает в груди тупую, сосущую боль, которая расходится по всему телу, и кажется, я вот-вот рухну под ее тяжестью. Однажды Ева уже вернулась за мной, но то было другое. Тогда она еще думала, что сможет меня удержать, еще верила, что у нас все как-нибудь получится. А теперь она так не думает. Так зачем ей сейчас рисковать всем ради той, от кого она уже отказалась? Она не шутила, когда сказала, что все кончено. Я знаю, что не шутила. Так почему я все еще надеюсь, что она придет? Голоса в соседней комнате стихают — мужчины уходят, оставляя меня наедине с роящимися мыслями. Проходят часы. А может, минуты. В этой комнате без окон, с мерцающим светом и спертым воздухом, время потеряло всякий смысл. Затем я слышу приближающиеся шаги — легче тяжелой поступи здоровяка и нерешительнее уверенной походки Хорька. Дверь со скрипом открывается. Это тот молодой, нервный парень, чей голос я слышала сквозь стену. На вид ему лет двадцать с небольшим, темные волосы пора бы подстричь, а карие глаза никак не могут встретиться с моими. Он пытается изображать угрозу, однако в нем есть какая-то глубинная неуверенность, говорящая о том, что в подобной работе он новичок. — Э-э… — он прокашливается и переминается с ноги на ногу. — Тебе в туалет или еще что нужно? Вопрос застает меня врасплох. Мой мочевой пузырь и впрямь отчаянно требует опорожнения, а во рту будто наждачная бумага, так что я быстро киваю, не доверяя своему голосу. Он подходит с явной неохотой и, как мне кажется, со свирепым видом достает выкидной нож. — Только без глупостей, — буркнул он, но в его голосе не было настоящей угрозы. Скорее, он просто повторил заученные чужие слова. Когда пластиковые стяжки спадают, облегчение наступает мигом и всепоглощающе. Приходится сдержать стон: кровь приливает к рукам, вызывая болезненное покалывание. Я пробую сгибать пальцы рук и ног, замечая глубокие красные порезы, оставленные пластиком. Пацан — иначе я не могу о нем думать — достает пистолет, который, должно быть, был засунут у него за пояс сзади, и указывает им на дверь. Пистолет маленький, а он держит его так, словно боится, что тот его укусит. — Параша по коридору. И даже не думай бежать — некуда. Я ему верю. Судя по тому, что мне удалось понять, мы находимся где-то в районе промзоны, вероятно, в нескольких милях от чего-либо, напоминающего цивилизацию. Даже если бы я смогла одолеть этого нервного паренька, куда бы я побежала? Коридор узкий и тускло освещенный, с бетонными стенами, видавшими лучшие десятилетия. Пока я иду, у меня дрожат ноги — отчасти от страха, отчасти от того, что я так долго просидела на стуле. Пацан держится метрах в трех позади: достаточно близко, чтобы выстрелить, но достаточно далеко, чтобы я не могла легко развернуться и выхватить пистолет. Туалет оказывается именно таким, как я и ожидала: единственный унитаз в комнате, едва вмещающей одного человека, и раковина, которую, похоже, не мыли очень давно. Ни окна, ни другого выхода, ни чего-либо, что могло бы сойти за оружие, кроме… — Я подожду здесь, — говорит парень, почти закрывая дверь, но оставляя щель. — У тебя две минуты. Я жду, пока не услышу, как его шаги удаляются от двери, и только потом с облегчением сажусь на унитаз. А затем начинаю действовать. Унитаз старый, из тех, что с отдельным бачком и видимыми трубами. Я как можно тише поднимаю тяжелую фарфоровую крышку, морщась от тихого скрежета. Механизм слива внутри представляет собой лабиринт из металла и пластика, разъеденный временем и минеральными отложениями. Большинство деталей слишком крупные или их отсутствие слишком очевидно, чтобы быть полезными, но вот оно — небольшой кусок металлического механизма отломился, оставив острый зазубренный край размером с большой гвоздь. Я как можно быстрее выламываю его. Металл ржавый и грубый, хотя у него хороший острый конец и достаточный вес, чтобы нанести урон, если мне удастся подобраться достаточно близко. — Время вышло! — кричит парень снаружи. Я прячу самодельное оружие в рукав, чувствуя, как оно впивается в кожу, и поправляю манжету, чтобы его скрыть. Затем спускаю воду в унитазе и открываю дверь, стараясь выглядеть как можно более подавленной и безобидной. Путь обратно в мою ‘тюрьму’ похож на похоронный марш. Каждый шаг приближает меня к тому стулу, к тем пластиковым стяжкам, к растущей уверенности, что я умру в этом месте. Тем не менее, теперь у меня есть оружие. Маленькое, грубое, но лучше, чем ничего. Парень жестом указывает мне сесть, а затем заходит за стул, готовясь снова связать мне руки. Это мой шанс. Мой единственный шанс. Я останавливаюсь, где стою, и не двигаюсь к стулу. — Когда Ева придёт за мной, — говорю я как бы между прочим, — она убьёт вас всех. Он замирает, его руки останавливаются на стяжках. — Что? Я сохраняю спокойный, рассудительный тон. — Ева Новак не оставляет хвостов. Когда она найдёт это место — а она его найдёт — она не просто спасёт меня и уйдёт. Она всё здесь разнесёт. Каждый, кто меня трогал, каждый, кто помогал, каждый, кто хотя бы знал об этом… все они умрут. Дыхание парня учащается. — Но, — продолжаю, — я могла бы тебя защитить. Если ты поможешь мне выбраться отсюда, я позабочусь, чтобы Ева знала, что именно ты меня спас. Она ценит верность превыше всего. Она бы тебя за это вознаградила. На мгновение мне кажется, что это может сработать. Я практически слышу, как в его голове крутятся шестерёнки. Затем его глаза сужаются, а голос становится жёстким. — Ты пытаешься мной манипулировать. — Я пытаюсь спасти твою жизнь, — честно отвечаю я. — Когда Ева доберётся сюда… — Если доберётся, — обрывает он меня. — Из того, что я слышал, твоя подружка может просто списать свои потери. Счесть тебя неудачным вложением. Эти слова жалят, потому что вторят моим собственным страхам. Но я заставляю себя улыбнуться, изобразить уверенность, которой не чувствую. — Значит, ты совсем не знаешь Еву Новак. Он подлетает ко мне и грубо дёргает к стулу. Его прежняя нервозность сменилась злостью. — Сядь и заткнись. Я начинаю подчиняться, затем внезапно извиваюсь и поднимаю руку, кусок ржавого металла блестит в тусклом свете, когда я целюсь ему в горло. Я слишком медлительная. Он с легкостью хватает меня за запястье — его рефлексы оказались куда лучше, чем можно было судить по его нервозности. Металлический обломок отлетает в сторону и со звоном катится по бетонному полу, словно брошенная монета. — Неплохая попытка, — рычит он, а затем его вторая рука вцепляется в мои волосы, оттаскивая меня обратно к стулу. На этот раз, когда он связывает мне запястья, пластиковые стяжки впиваются еще глубже. Я невольно резко вдыхаю, когда пластик врезается в уже имеющиеся раны. Боль молниеносная и мучительная — я чувствую, как по пальцам стекает свежая кровь. — Выкинешь еще раз такую хуйню, и в следующий раз я возьмусь за твое горло, — проворчал он, затягивая стяжки так туго, что боюсь, они полностью перекроют кровообращение. Мои руки уже начинают неметь. Он отступает, тяжело дыша, и на мгновение мы просто сверлим друг друга взглядами. Его прежняя нервозность сменилась чем-то более жестким, более опасным. Любое сочувствие, которым я, наверное, могла бы воспользоваться, теперь исчезло. — Тебе повезло, что я не расскажу остальным, что ты только что пыталась сделать, — произносит он. — Они бы, наверное, в наказание отрубили пару пальцев. Парень уходит, захлопнув за собой дверь с такой силой, что голая лампочка над головой начинает бешено раскачиваться. Я обмякаю в стуле, насколько позволяют путы, сдерживая слезы отчаяния и боли. Время ползет мучительно медленно. Стяжки теперь затянуты так туго, что я совсем не чувствую рук, и это, пожалуй, даже хуже, чем боль. По крайней мере, боль означала, что кровь еще циркулирует. Это онемение могло привести к необратимым последствиям. Именно в тот момент, когда я начинаю думать, не забыли ли они обо мне совсем, дверь снова открывается. На этот раз это Хорьколицый, и его ухмылка говорит мне, что он уже слышал о моей попытке побега. Возможно, тот паренек все-таки захотел, чтобы меня наказали. — Ну надо жеее, — протянул он, нарезая круги вокруг моего стула. — Слышал, ты тут новенькому проблем доставила. Значит, все-таки есть в тебе бойцовский дух, да? Я не отвечаю, лишь встречаю его взгляд с максимальным вызовом, на какой способна. — Босс здесь, — продолжает он, явно наслаждаясь моментом. — А до рассвета всего час. — Он наклоняется ближе. — Похоже, я все-таки доживу до него, а? — усмехается он. И тут откуда-то из коридора за приоткрытой дверью доносится голос. Тон мне незнаком, однако что-то в нем заставляет меня замереть. Ритм, особая интонация гласных… Это диалект из той деревни, недалеко от замка Евы. Эта напевная, музыкальная манера речи теперь так мне знакома. Кто-то здесь говорит на языке родного края Евы. Хорьколицый замечает мою внезапную настороженность и хмурится, поворачиваясь к двери, чтобы прислушаться. И прежде чем мы успеваем разобрать, что слышим, по коридору грохочут тяжелые шаги. В комнату врывается здоровяк. — Красная тревога, — объявляет он. — Пора двигать. Живо! Я не могу сдержаться. Несмотря ни на что — на боль, на страх, на всю безнадежность моего положения — уголок моего рта трогает улыбка. — Уверен, что увидишь этот рассвет? — спрашиваю я Хорьколицего. Оба резко оборачиваются и уставляются на меня. На мгновение мне кажется, что тощий тип с лицом хорька сейчас меня ударит. Но здоровяк хватает его за руку. — Пошли, — рычит он. — Босс уже здесь. Они выбегают из комнаты, захлопнув за собой дверь. Я слышу, как поворачивается ключ в замке, затем их удаляющийся топот, крики и какой-то грохот вдалеке. А потом — тишина. Неужели…? Я закрываю глаза и позволяю себе надеяться. Надежда может быть безжалостной, и в то же время она окутана сладостью. Ева. Пожалуйста, пусть это будет Ева.
