13
14 марта 2026 г., 13:13
Ева
На следующее утро мы все собираемся во внутреннем дворе, а затем вместе спускаемся в деревню. Я велела Леону оставить нас на сегодня и сосредоточиться на Маркове — не в последнюю очередь потому, что знаю: Робин всё ещё относится к нему с некоторым подозрением. Да и я, пожалуй, тоже. Тем более нам нужно как можно скорее решить финансовый вопрос. Я пишу дяде Стефану и вызываю его в замок. Смогу прояснить с ним отношения и заодно спросить его мнение о финансовых несоответствиях — мне не даёт покоя то, как мы расстались в Лас-Вегасе. Тропа, по которой мы спускаемся в деревню, извилистая. Она прорезает густой лес, а затем выходит на холмистые луга, усеянные овцами. — Как красиво, — выдыхает Алисия, и я чувствую прилив собственнической гордости. Эта земля у меня в крови, часть моего ДНК. То, как девчушка ею восхищается, ощущается как одобрение какой-то важной части меня самой. Деревня расстилается под нами, словно сошедшая с открытки: красные черепичные крыши, узкие мощёные улочки, церковный шпиль, устремлённый в бледное небо. В рыночный день на площади кипит жизнь, торговцы наперебой предлагают всё — от свежих овощей до шарфов ручной вязки. Мы едва успеваем выйти на площадь, как Робин машет худенькой фигурке на другом её конце. Это Мира. Она катит по главной улице свой кроссовый мотоцикл, тёмные волосы выбиваются из небрежного хвоста, на щеке — полоска мазута. Она что-то бормочет себе под нос, явно раздосадованная. — Мира! — зовёт Робин, помахав рукой. Девушка поднимает голову, её лицо светлеет, но тут же снова принимает безразличное выражение. — Ты её знаешь? — удивлённо любопытствую я. — Вроде того, — отвечает она, и прежде чем я успеваю спросить, что это значит, подходит Мира. — Робин, — произносит она с напускной холодностью. — Ты вернулась. — Я же говорила, что вернусь. — Улыбка Робин тёплая. — Как успехи с английским? Мира пожимает плечами, зато я замечаю, как её взгляд метнулся к Эдриану, который вышел из-за спин своих сестёр и брата, не сводя глаз с симпатичной девушки. — Ты говорила, что будешь со мной заниматься, — сказала Мира. — Но так и не стала. Лицо Робин вытягивается. — Я тебя искала! Спрашивала у всех, но мне сказали, что ты вечно где-то в лесу на своём кроссовом мотоцикле. — Она указывает на него. — Кроссовый мотоцикл, — произносит Мира, осторожно пробуя английские слова. — Да, наверное, это правда. — Она театрально вздыхает, всем своим видом изображая обиженную девятнадцатилетнюю особу. — Теперь он сломан, и мне нужно его чинить. Эдриан шагнул вперед с тем рвением, которое свойственно молодым людям, когда они хотят произвести впечатление. — Я мог бы помочь, — предложил он. Мира прищурилась. — Мне не нужна помощь. Я знаю, что делать. — Понял, — тут же пошел на попятную Эдриан. — Я просто имел в виду… мог бы подержать инструменты? Или… составить тебе компанию? Девушка задумалась, склонив голову набок, словно птичка, разглядывающая особенно интересного червячка. — Поможешь мне попрактиковаться в английском? — Безусловно. — Тогда ладно. Но под ногами не путайся. Эдриан расплылся в улыбке, будто выиграл в лотерею. — И в мыслях не было. Я встречаюсь взглядом с Робин, и мы обмениваемся моментом полного понимания — это универсальный язык тех, кто наблюдает за зарождающимся юным романом. В этом есть что-то милое, что-то вселяющее надежду, о существовании которой я уже и забыла. — Встретимся здесь к обеду, — крикнула Робин, когда Эдриан, словно восторженный щенок, поплелся за Мирой. Мы отвели Мэйси к деревенским детям, игравшим у фонтана. Они хорошо помнили Робин и были рады ее видеть. Застенчивость Мэйси продлилась ровно тридцать секунд, после чего она уже вовсю болтала, ограниченно, но с энтузиазмом пытаясь говорить на местном языке и смеша других детей своим произношением. Дэйн и Алисия исчезли, чтобы побродить вдвоем, получив строгий наказ держаться вместе и встретиться с нами в полдень. Так что мы с Робин остались один на один прогуливаться по рынку. — Им здесь очень нравится, — заметила Робин, глядя, как Мэйси пытается научить деревенских ребятишек игре в ладушки. — Правда? — я постаралась, чтобы в моем голосе не прозвучала надежда. — Разве ты не видишь? — она легонько толкнула меня плечом. — Алисия с самого нашего приезда без умолку щебечет о замке. А Дэйн за завтраком даже улыбнулся. — Обычно он не улыбается? — Не так. Не… свободно, — голос Робин смягчился. — Они все так долго несли на себе такой тяжкий груз. Видеть, как они снова становятся просто детьми… Она не закончила, хотя в этом и не было нужды. Я понимала, какой на самом деле подарок я им делаю — не просто роскошь, а свободу от тревог. Возможность просто жить, не ощущая гнета реальности и ответственности. Это тот же дар, что и Робин преподнесла мне, хоть и в ином виде. Шанс быть кем-то еще, кроме хладнокровной торговки оружием, главы Консорциума. Когда наступил полдень, мы собрали разбредшихся членов нашей семьи. Эдриан вернулся с грязью под ногтями и довольной улыбкой, доложив, что мотоцикл Миры теперь работает идеально, и она согласилась завтра показать ему лесные тропы. — Просто как друзья, — поспешно добавил он, когда Дэйн начал имитировать звуки поцелуев. — Ага, конечно, — торжественно соглашается Робин, однако я замечаю, как она сдерживает улыбку. — Где хотите поесть? — спрашиваю всех присутствующих. Дэйн и Алисия переглядываются. — Мы видели тут один паб раньше, — сказала Алисия. — Он выглядел очень аутентично. Робин колеблется, когда они указывают на него. — Может, найдём что-нибудь более… подходящее для семьи? Но я уже киваю. — Хороший выбор. Мой отец туда постоянно ходил. — И я знаю по памяти, что это именно то, чего туристы ожидают от деревенского паба — низкие потолки, темное дерево, запах сытной еды и местного пива. Впрочем, в тот момент, как мы входим, атмосфера меняется. Разговоры умолкают. Головы поворачиваются. Встречают меня враждебные взгляды. — Может, это была не такая уж хорошая идея, — бормочет Робин, а я уже направляюсь к свободному столику, выпрямив спину, высоко подняв подбородок. Я не убегу. Мы едва успели сесть, как она поднимается из-за своего столика в углу — женщина лет пятидесяти с седыми волосами цвета стали и глазами, горящими яростью. — Ты, — выплевывает она, указывая на меня обвиняющим пальцем, пересекая зал. — Дьявол. Демон. Что ты сделала с моей милой Натой? Ната? Я смотрю на нее в недоумении. В пабе воцаряется полная тишина. Даже звуки из кухни стихают. Семья Робин смотрит в шокированном недоумении, улавливая тон, если не слова. Единственное, за что я благодарна, это то, что женщина не говорит по-английски. — О ком ты вообще? — спрашиваю я с привычной властностью. Я не позволю себя запугать. — О моей Нате, — визжит она. — Она пошла работать в замок… — Оу, — вспоминаю, и все наконец встает на свои места. — Ты имеешь в виду Наталью? — Не смей произносить ее имя! — голос женщины надламывается от горя и злости. — Она была хорошей девочкой, милой девочкой, а ты… ты отняла ее у меня! Наталья. Красивая, амбициозная Наталья, которая добровольно залезла ко мне в постель на несколько недель и так же добровольно вылезла, когда я предложила ей нечто лучшее, чем могла предоставить эта крошечная деревенька. Робин плавно встает, ее голос спокоен, но тверд. — Думаю, нам стоит найти другое место для обеда. — Да, — рычит женщина, не сводя с меня глаз, пока я разворачиваюсь, чтобы следовать за Робин. — Вот именно. Беги, демон, пока мы тебя не изгнали! Тебе здесь не место. Некоторые из толпы нервно урезонивают ее, советуя помолчать, если она хочет сохранить свою жизнь. Будто я могла бы приказать убить женщину просто за то, что она говорила со мной неуважительно. Неужели мой отец поступил бы так? — Пойдемте, — мягко произносит Робин, подталкивая своих младших к двери. Снаружи яркий солнечный свет будто атакует после тусклого интерьера паба. Мэйси вкладывает свою ручку в мою и смотрит на меня огромными, растерянными глазками. — Почему та женщина была так зла на тебя? — спрашивает она своим милым, невинным голоском. Я открываю рот, а слова не идут. Как объяснить ребенку, что иногда поступки, даже совершенные с лучшими намерениями, оставляют шрамы на сердцах других людей? Вмешивается Робин. — Иногда люди просто не будут тебя любить, Мэйси. И это нормально. Мы не можем контролировать, что другие чувствуют к нам. — Но тебя же любят все, — возражает Мэйси, глядя на Робин с абсолютной верой. Я не могу сдержать ироничную улыбку, которая трогает мои губы. Это правда — Робин любят все. В то время как меня боятся, мной негодуют, называют демоном и исчадием ада скорбящие матери, которые не понимают, что я дала их дочерям лучшую жизнь, чем когда-либо мог дать этот поселок. Голос раздается в глубине моего сознания: Ради всего святого, это не моя вина, что Наталья никогда не удосужилась сказать матери, куда она пропала. Тем не менее. Я не могу не чувствовать… Вину. — Вон там, вниз по улице, есть таверна», — нахожусь я, наконец, обретя голос. — У них отличная похлебка из баранины. Мы идем в приглушенной тишине, рука Мэйси теплая в моей, присутствие Робин — надежная поддержка рядом. Конфронтация потрясла меня больше, чем я хочу признать, вытащив на поверхность чувства вины, которые я не знаю, как «обработать». Оказавшись в таверне, Эдриан и дети немного осматриваются, разглядывая картины на стенах и другие исторические предметы, оставляя Робин и меня на мгновение одних. Я наклоняюсь к ней. — Женщина в пабе, — начинаю я тихо, — она спрашивала о Наталье. Брови Робин хмурятся. — Наталья? — Одна из деревенских девушек. Я… заплатила за ее общество несколько раз. Признание горькое, тем не менее, я продолжаю. Она была красива, умна, но заперта здесь под гнётом традиций. Она тут задыхалась, и мечтала вырваться. Когда мы… закончили, я помогла ей уехать. Это было то, чего она хотела, — добавляю быстро, защищаясь. — Я создала ей новую личность. Документы, связи, финансовые средства. — Где она сейчас? Я не могу сдержать смешок. — Предполагаю, в любом городе, где сейчас проходит Неделя моды. Она дефилировала на показах для Dior, Chanel, Versace. Ты, вероятно, видела ее на обложках Vogue. Робин обдумывает это, ее выражение лица задумчиво. — Та женщина не должна была так кричать на тебя. Но… — Она колеблется. — Она, должно быть, скучает по дочери. — Если она так сильно скучает, то должна была относиться к ней лучше, — отвечаю пренебрежительно. И даже когда слова слетают с моих губ, я чувствую тихое неодобрение Робин. Она не спорит, не читает нотаций, просто позволяет тишине затянуться, пока я не буду вынуждена столкнуться с тем, что сказала. Правда сложнее, чем предполагает мой легкомысленный ответ. Мать Натальи не была жестокой — просто ограничена обстоятельствами, бедностью, «узкими горизонтами» деревенской жизни. Она любила свою дочь так, как умела, а я забрала эту дочь без оглядки. Тот факт, что Наталья счастливее, успешнее, живет жизнью, о которой мечтала, не стирает горе ее матери. Не делает потерю менее реальной. Робин ничего этого не говорит. Ей не нужно. Ее сострадание — это зеркало, которое заставляет меня яснее видеть свои собственные поступки, и я не уверена, что мне нравится то, что я там вижу. — Ей лучше, — настаиваю, но слова лишены обычного убеждения. — Не сомневаюсь, — мягко соглашается Робин. Только я знаю, что она оставила невысказанным: это все равно не делает это правильным. Я ненавидела Гатто за то, что они делали с уязвимыми женщинами. И все же я тоже пользовалась такими людьми. Я воспользовалась Робин. Ее обстоятельствами. Ее семьей. Позже вечером, вернувшись в замок, мы собрались в Большом зале для того, что Робин шутливо называет «вечером семейных игр». Леон, вынужденный стать невольным участником, в итоге примеряет серию все более нелепых шляп в рамках какой-то замысловатой вариации игры в шарады, придуманной Алисией и Мэйси. Я наблюдаю со своего кресла у камина, вино согревает мою кровь, и думаю, что это, возможно, самый идеальный вечер в моей жизни. Робин свернулась калачиком в кресле рядом со мной, смех ее братьев и сестер эхом разносится по каменным стенам, которые слишком долго молчали, недовольное ворчание Леона, пока Алисия надевает ему на голову «пернатый» головной убор. Вот как выглядит счастье. Вот каким может быть дом. Впрочем, даже когда я улыбаюсь и присоединяюсь к их играм, в моей памяти эхом отдаются слова. Дьявол. Демон. И я задаюсь вопросом, продолжала бы семья Робин смеяться, если бы они знали, за что именно я заслужила такие прозвища.
