26
13 апреля 2026 г., 21:00
Ева
Шесть месяцев спустя
Замок Блэклейк никогда не выглядел так. Моя цитадель из камня и тени ожила, внутри и снаружи, словно соткана из самого лета. Гирлянды полевых цветов обвивают резные балюстрады. Свечи плавают в высоких стеклянных вазах на длинных столах, их пламя ловит последние лучи солнца, отражающиеся от поверхности озера. Музыка льется из Большого зала на террасу — скрипки и виолончели, которые, казалось бы, должны звучать здесь неуместно, но почему-то не звучат. Пахнет розами и полированным деревом, свежим хлебом из кухни, вином, откупоренным в изобилии. Резиденция моей империи, некогда внушавшая страх, неузнаваема. И дело не только в свадебных украшениях. Дело в том, что она стала домом. И все благодаря ей. Там, в саду, Робин стоит в центре всего этого, солнечный свет играет в ее волосах, ее платье — струящийся шелк цвета слоновой кости. Я выбрала простое платье, но втайне я в восторге, что Робин выбрала пышное платье и тиару. Она выглядит как королева, и именно так я и собираюсь к ней относиться. Теперь она действительно моя. Моя жена. И я испытываю столько же радости и гордости за ее семью, когда оглядываюсь, чтобы отыскать их среди толпы. Мэйси все еще носит свой венок из ромашек, оставшийся от ее роли подружки невесты, ее улыбка так лучезарна, что кажется, будто она может обжечь. Алисия дурачится с друзьями, гоняясь за ними по лабиринту, приподнимая шелковую юбку во время бега. Она была полна решимости не снимать платье подружки невесты, чтобы переодеться к приему. Дэйн, напротив, уже распустил свой галстук-бабочку, его рубашка мятая и выправлена, в глазах озорство, когда он беззастенчиво флиртует с одной из деревенских девушек, пришедших в замок посмотреть на свадьбу. Эдриан и Мира вернулись из своего путешествия по Португалии всего за несколько часов до начала торжества, и отныне они ближе, чем когда-либо. Сейчас она смотрит на него с такой неистовой нежностью, которая напоминает мне ее деда. Они подходят друг другу — искренняя теплота Эдриана уравновешивает острые грани Миры, а ее уверенность раскрывает его силу. Среди гостей — все мои новейшие союзники. Или, наверное, друзья. Американцы, которые помогли мне в самый отчаянный момент, с радостью пришли засвидетельствовать мою свадьбу. Сначала я переживала, что смешать в одном месте участников Консорциума, деревенских жителей, мой собственный домашний персонал и американцев может оказаться непросто, однако мои опасения не оправдались. Сейчас я вижу, как Леон оживленно беседует с Джонни Де Лука, который был достаточно мудр, чтобы не спрашивать, почему Стефан Новак сегодня не присутствует. Леон улыбался сегодня больше, чем, предполагаю, за последние тридцать лет. Он начал улыбаться, когда согласился быть в качестве моего шафера, и с тех пор не переставал. Дими знакомит всех со своей шведской девушкой и не раз хвастался в моем присутствии, что в этом году она выиграет Уимблдон. А Ник Кусек даже обняла меня заранее. — Поздравляю, — сказала она, а затем, с озорной ухмылкой, совсем на нее не похожей, добавила: ты полностью меня опровергла. И я очень рада, что так получилось. Вместо того чтобы отшутиться, я ответила ей честно: — Я тоже, Ник. Я тоже. Это было самое сентиментальное, что я позволила себе сегодня, потому что хочу, чтобы внимание было сосредоточено на Робин. Она заслуживает этого внимания, этой любви. И мгновение спустя ее рука скользит в мою, а ее кольцо звенит о мое. Я никогда не думала, что буду носить кольцо, никогда не думала, что позволю кому-то претендовать на мое сердце, не говоря уже о моей фамилии. Но хватка Робин крепкая, теплая, «заземляющая». Она наклоняется ближе, понижая голос, чтобы услышала только я: — Ты снова на меня пялишься. — Любуюсь, — поправляю я ее. — Потому что, как и все здесь сегодня, я очарована тобой. Она краснеет, даже после всего. Моя милая пташка превратилась в невесту, в Новак. Заняла свое законное место в центре моей жизни. Я считала, любовь — это поводок, ловушка. Как же я ошибалась. И как же я рада, что теперь это знаю. — Ты обещала мне сюрприз, — напоминает она, толкая меня бедром. — Так когда же я его получу? Усмехаюсь, думая об этом. — Скоро, жена. Очень скоро.* * *
Наконец-то нам разрешили уединиться. Мы не покидаем замок — по крайней мере, не сегодня ночью, — но гости позволяют нам ускользнуть, чтобы побыть вдвоем, когда стемнеет. И вот этот момент я ждала весь день: остаться наедине с Робин. Коридоры едва слышно гудят от звуков праздника, который мы оставили позади — музыка, смех, звон бокалов — пока я веду Робин через замок к ее обещанному сюрпризу. После вторжения, когда мы с Леоном сели обсуждать изменения в системе безопасности, я начала думать не только о внешних, но и о внутренних переменах. Раз уж мне пришлось восстанавливать Замок Блэклейк, почему бы заодно немного не переделать интерьер? И почему бы не позволить Робин и ее семье — моей семье — тоже оставить свой след в этом месте? Так мы начали вместе переделывать замок. Каждый из детей выбрал себе комнату, свое особое место, где они могли бы уединиться и при этом чувствовать себя как дома. Это крыло, где мы сейчас находимся, превратилось в несколько гостевых люксов, каждый из которых предназначен для приема союзников и друзей, которые теперь наполняют нашу жизнь. Однако сегодня ночью одна комната готова стать чем-то большим. Свадебный люкс, украшенный свечами и шелком, ждет, когда я первой займу его вместе с Робин. Массивная дверь отсекает весь шум, и я позаботилась о том, чтобы любой звук, издаваемый здесь, остался приватным. Тишина наступает молниеносно и становится интимной, тишиной, которая принадлежит только нам. Новая штукатурка и бледный камень. Ряд свечей, горящих ровно, воздух пропитан ароматом роз и пчелиного воска. Кровать с балдахином, застеленная свежим бельем и шелковыми покрывалами. На противоположной стене — позолоченное зеркало, высокое, старое, недавно отреставрированное, отражающее кровать. Наша первая ночь в качестве жен заслуживает своей собственной сцены. Робин прислонилась к двери. Ее щечки порозовели от шампанского и танцев; распущенные локоны выбились из прически, и она никогда не казалась мне такой красивой. — Я не видела эту комнату раньше! — восклицает она, немного запыхавшись. — Сюрприз! — объявляю, проворачивая ключ и бросая его на прикроватную тумбочку. — Мы собираемся освятить ее сегодня ночью. Она не смотрит на комнату. Она смотрит на меня. — Иди-ка сюда, — подзываю я. Она пересекает ковер, юбка платья шуршит по полу, и мои руки находят ее талию, ее спину, очертания, покрытые шёлком, которые я желала весь вечер. Я провожу костяшками пальцев вверх по ее спине и слегка сжимаю их у основания шеи. — Что именно ты задумала? — мурлычет она, улыбаясь. — Ужасные вещи, — шепчу в ответ. — Но между женами всё это законно. Губы Робин изгибаются во нечто порочное. — Покажи мне. Медленно разворачиваю её, наслаждаясь лёгкой дрожью, пробегающей по её телу, пока веду её к кровати. Зеркало напротив отражает нас: чёткие линии моего белого платья, ниспадающий покрой её платья. — Посмотри, как ты прекрасна, — говорю я ей. — Просто взгляни на себя, пташка. Она поднимает глаза на свое отражение. Я наблюдаю, как она смотрит на нас, и голод нарастает — сначала мой, потом её, затем снова мой, отражаясь между стеклом и кроватью. — Прогнись в спине, — приказываю и нажимаю. Она послушно опускается, ладонями упираясь в матрас, платье расходится вокруг, словно облако. Я беру обеими руками шелк и тяну его вверх, поднимаю — сначала терпеливо, потом нет — пока подол не задернется высоко над её бёдрами, а всё это великолепие не соберётся у её талии. На ней подвязки и чулки, и сегодня она настояла на том, чтобы отказаться от своего обычного хлопкового белья в пользу кружева и атласа. В то время я протестовала, хотя, пожалуй, она была права. Вид этот непристойный и идеальный. — Держи, — говорю и вкладываю собранный шёлк ей в ладони. Она послушно сжимает его, руки напряжены. Я нежно приподнимаю её подбородок, чтобы она могла видеть всё: румянец, разливающийся по шее; её приоткрытые губы; то, как дрожит её дыхание, когда мои костяшки пальцев скользят вдоль её бедер. — Подожди, — скомандовала я. В бархатной коробочке на стуле в углу лежит настоящий сюрприз. Я не торопясь снимаю свою одежду и надеваю эту новую игрушку, не для показухи — хотя зеркало превращает всё в зрелище — а потому, что она заслуживает ритуала. Пряжки застёгиваются, ремешки укладываются, и вес, который ложится на мои бёдра, ощущается солидно. Я регулирую ремни, пока они не сядут идеально, чёрная кожа резко контрастирует с моей, затем наклоняюсь, чтобы погладить игрушку, смазать её лубрикантом, пока она не заблестит в свете свечей. Робин смотрит на меня в зеркало, в её взгляде нет кокетства, только голод, пока она не поворачивается, чтобы посмотреть на меня через плечо. — Смотри в зеркало, — напоминаю я, возвращаясь к ней. Мои ладони ложатся на её попку. Моя жена. Моя невеста. Моя. Наклоняюсь над ней, позволяя своему дыханию коснуться её уха, одной рукой скользя вверх, чтобы вытащить её грудь из платья с низким вырезом, оттягивая её соски, пока она не застонет. — Я трахну тебя в этом прелестном платье, — шепчу я. — Чтобы каждый раз, открывая гардероб, ты вспоминала об этом. Вспоминала, как прогнулась для меня в нашу брачную ночь, как раздвинула ножки и умоляла меня оттрахать тебя. В ответ она издает звук, в котором смешались мольба и вызов. Я выпрямляюсь, пристраиваюсь сзади и надавливаю вперед ровно настолько, чтобы она ахнула: головка игрушки упирается в ее вход, пробуя. Робин уже настолько мокрая, что смазка мне, по сути, и не понадобилась, а вид в зеркале — моя невеста, нагнутая, с задранной юбкой, ждущая, когда я ее возьму, — заставляет меня стиснуть зубы от вожделения. Сдвигаю вбок ее трусики и провожу пальцем по промежности киски, блестящей от влаги в свете свечей. — Смотри, как хорошо ты его принимаешь, — говорю я, одной рукой придерживая Робин за бедро, а другой направляя фаллос и проталкивая его внутрь. Ее ресницы трепещут, рот приоткрывается, и она крепче сжимает юбки, костяшки пальцев белеют. В зеркале наблюдаю, как ее глаза расширяются и темнеют, а все тело содрогается, когда я впервые наслаждаюсь ею как своей женой. Я даю ей больше — медленно продвигаюсь на дюйм, затем еще, созерцая в зеркале, как ее рот открывается все шире, и бросая взгляд вниз, чтобы увидеть, как ее тело вытягивается, поддается и принимает меня. Мне приходится остановиться и перевести дыхание, потому что вид моей жены, вот так раскрывающейся для меня, грозит уничтожить остатки моего самообладания. — Еще, — выдыхает она, отталкиваясь от меня, и я повинуюсь, проникая глубже, пока не вхожу до упора, пока между нами совсем не остается пространства. Мои бедра плотно прижаты к ее заднице, игрушка погружена до самого основания, и она издает тихие, отчаянные звуки, рикошетящие прямиком в моей клитор. — Боже, Ева… — шепчет Робин, и я чувствую, как она слегка насаживается на игрушку, двигаясь вперед-назад, и вижу в отражении, как румянец спускается по ее шее. Выхожу почти полностью, прежде чем снова ворваться внутрь, на этот раз сильнее, так глубоко, что она вскрикивает. Она смеется — запыхавшаяся, безрассудная, и этот звук переходит в стон, который она не может сдержать. Я делаю еще один толчок, потом еще, выстраивая ритм, который принадлежит нам и только нам. Чёткий, контролируемый, а затем немного жестокий, заставляющий ее тяжело дышать и стонать. Обвиваю рукой её талию и приподнимаю, притягивая её спиной к своей груди, при этом игрушка всё ещё глубоко внутри неё. Голова Робин откидывается на моё плечо с прерывистым звуком, который я ощущаю всем телом. Корсет её платья впивается в мои предплечья; я грубо сжимаю её сиськи, чувствуя, как твердеют соски, когда толкаюсь в неё под новым углом. — Смотри, — мягко велю я и приподнимаю её подбородок костяшками пальцев. Она видит всё. Белизну платья, собранного высоко на её талии. То, как я без пощады и с каждой каплей преданности нахожусь внутри неё. — Моя, — шепчу у её влажного виска. — Скажи это. — Твоя, — задыхаясь, отвечает она. — Всегда, Ева — всегда… Отвечаю медленным, глубоким толчком, выжимая из неё это обещание заново. Всегда. — Ева, пожалуйста, — хрипит она, и это «пожалуйста» превращается в моё имя, как пламя в пожар. Нетерпеливо поднимаю её подол спереди, позволяю ей наблюдать, как моя рука скользит в эти цвета слоновой кости трусики, задаю жесткий темп и удерживаю её, пока буквально разрываю на части. Жёсткие, быстрые толчки, от которых её голос сбивается на ломаные звуки. Влажный хлюп игрушки, входящей и выходящей из её промокшей киски, наполняет комнату. — Вот так, — тяжело дышу я ей в ушко. — Прими. Прими все, что я даю. Она принимает — принимает всё, что я ей даю, и умоляет о большем с каждым неровным вдохом. Руки Робин дрожат на шёлке; юбка соскальзывают, и я ловлю ее одной рукой, не снижая ритма, снова поднимая, чтобы не осталось сомнений в том, как я хочу, чтобы моя невеста была представлена. Другая моя рука продолжает кружить вокруг её клитора, пока продолжаю её трахать. Бёдра Робин дрожат, всё тело трясётся от усилий удержаться на ногах, принять всё, что я ей даю. — Славная женушка, — мурлычу ей в шею и чувствую, как она вздрагивает от этих слов. — Скажи это ещё раз, — умоляет она. Я медленно растягиваю слова, целуя ее за ушком, в шею, в нежные места, которые намерена боготворить позже. — Славная. Женушка. Она дрожит — от удовольствия, усилий, от момента быть увиденной такой. Я отпускаю юбку, скользя рукой вниз к её животику, прижимаю Робин крепче к себе, раскрываю пальцами её киску, пока тело не отвечает мне без вариантов. — Смотри на меня, — требую я, и она встречает мой взгляд в зеркале прямо перед тем, как накатывает оргазм. Это не изящность. Это буря, которая обрушивается. Робин выкрикивает моё имя, и я удерживаю ее, сквозь ее дрожь и сотрясения, когда волна за волной накатывает на нее. Когда ей кажется, что всё закончилось, я немного меняю угол и снова вхожу, глубоко, и она снова вскрикивает — сломленным, отчаянным воплем — пока еще один оргазм пронзает ее, прежде чем первый успел закончиться. — Ева, я не могу — о боже… — Можешь, — бормочу безжалостно, сохраняя напор, ритм, мои пальцы кружат на ее клиторе, и продолжаю долбить ее, преследуя собственный экстаз. Впрочем, мой оргазм все равно не так сладок, как наблюдать за ее. Я выжимаю из Робин последние трепеты, пока она не становится вялой и не начинает умолять о пощаде, совершенно опустошенная в моих объятиях. Затем осторожно опускаю ее. Она обмякает на предплечьях со вздохом, хрипя, юбка соскальзывает с ее рук мягкой лавиной. Я впитываю этот образ — моей жены — истощенной и великолепной, платье сбилось, волосы рассыпались по лицу и груди. — Ты невыносима, — ворчит она в подушку, смеясь, разбитая. — Ты вышла за меня, — напоминаю я ей, поглаживая ладонью ее спину, поправляя платье, — нежность, которая кажется неуместной после того, что я только что сделала. Тем не менее, это кажется правильным. Отстегиваю ремешки и позволяю игрушке упасть на пол. Робин переворачивается на бок и тянется ко мне, хватает меня за запястье и тянет вниз, пока мы не превращаемся в небрежный клубок из конечностей, шелка и жара. Я целую ее губы, теперь медленно, давая безмолвное обещание. — Я люблю тебя, — шепчу я. Ее глазки сияют. — Скажи еще раз. — Не-а, — поддеваю, и она шлепает меня, смеясь, а я заглушаю её смех ещё одним поцелуем, пока он не превращается во что-то совсем иное. Мы разваливаемся на кровати, и Робин требует, чтобы я повторила ей, но слова растворяются в невнятных звуках, когда я запускаю пальчики внутрь ее киски, чувствуя, насколько она влажная, как она сжимается вокруг моих пальцев против ее воли, какая она невероятно узкая и горячая. — Слишком? — шепчу ей в ушко, готовая сбавить темп, если нужно. — Нет — не останавливайся — прошу, не останавливайся… Обхватываю ее шею другой ладонью, не чтобы удержать, а лишь чтобы напомнить. О том, кто мы друг для друга. О том, кто она для меня. Ее пульс трепещет под моей рукой. Ее дыхание становится прерывистым. — Еще разок? — спрашиваю, приблизив рот к её ушку. Она беспомощно кивает. — Да. Пожалуйста. — Ненасытная, — бурчу я. — Мне это нравится. Я люблю тебя. Никогда не думала, что поверю в вечность, — выдыхаю в нежное местечко под ее ушком. — Но вот мы здесь. Она улыбается, прикрывая глаза. — Тогда покажи мне вечность снова. Я делаю это. Медленно, тщательно, беззастенчиво нежно. Я исследую каждый дюйм, который мы пропустили в спешке, и возвращаюсь, чтобы поклониться ему должным образом. Руки Робин в моих волосах. Мои губы на ее коже. Ночь плывет за окнами, свечи догорают до огарков, а я все еще не закончила доказывать свою точку зрения. Когда мы наконец лежим в тишине, вспотевшие и измученные, она поворачивает лицо ко мне на подушке. — Миссис Новак, — произносит она, как бы пробуя на вкус. — Миссис Новак, — соглашаюсь и кладу руку ей на сердце, чтобы почувствовать, какой дар мне был преподнесен. Она улыбается. — Навсегда. Целую ее еще раз — лениво, с благодарностью, победоносно — и притягиваю ближе к себе. — Навсегда, — обещаю ей.
