Единственная истина

Годами Элайджа Майклсон поддерживал безупречный фасад. Все — от Клауса до самой Хейли — верили, что его тянет к матери его племянницы. Он позволял им так думать. Это было удобно. Забота о Хейли была лишь долгом перед семьей и честью, прикрытием для той разрушительной, древней страсти, которую он питал к собственному брату. Хейли была важна как мать ребенка, но его сердце никогда не принадлежало ей. Оно всегда было в руках Никлауса — капризного, жестокого и бесконечно дорогого. В тот вечер в особняке стало непривычно тихо. Ребекка, собрав вещи, остановилась у порога гостиной, где Элайджа читал книгу. — Ник сегодня сам не свой, Элайджа, — бросила она, поправляя сумку на плече. — Он бледнее обычного и почти не огрызался, когда я уходила. Проверь его. С этими словами сестра исчезла, оставив братьев одних. Элайджа отложил книгу. Предчувствие, которое никогда его не обманывало, заставило его подняться и направиться в мастерскую. Дверь была приоткрыта. Клаус стоял у мольберта, но его кисть едва касалась холста. Он и правда выглядел скверно: кожа приобрела болезненный сероватый оттенок, а обычно ясные глаза подернулись дымкой. — Никлаус, — мягко позвал Элайджа, подходя ближе. — Ребекка сказала, что ты не в духе. Что происходит? Клаус даже не обернулся, продолжая делать слабые мазки. — Наша сестра вечно преувеличивает, Элайджа. Я просто устал. Оставь меня. — Ты бледный, как призрак, и у тебя дрожат руки, — Элайджа подошел вплотную, заставляя брата отложить кисть. Он осторожно коснулся лба Никлауса и тут же нахмурился. — Ты горишь. Клаус попытался отстраниться, но покачнулся. Элайджа подхватил его за локоть. — Ладно, — выдохнул Клаус, сдаваясь под пристальным взглядом брата. — Кажется, я подхватил какую-то простуду оборотней. Редкая дрянь, но пара дней в бреду — и я буду в норме. В этот момент в Элайдже проснулось то самое чувство, которое он так долго прятал за маской «благородного брата». Это не была просто семейная обязанность. Это была любовь мужчины к тому, кто для него важнее жизни. Без лишних слов Элайджа шагнул вперед и, легко подхватив Клауса под спину и колени, поднял его на руки. Клаус был непривычно легким, почти невесомым в своей слабости. — Элайджа! Что ты творишь?! — Никлаус вспыхнул, его щеки на мгновение порозовели от возмущения. — Поставь меня немедленно! Я не девица в беде! — Ты болен, Никлаус. И тебе нужен отдых, который ты сам себе не дашь, — спокойно отрезал Элайджа, игнорируя слабые попытки брата вырваться. Он нес его по коридорам особняка, чувствуя, как жар Клауса проникает сквозь ткань его пиджака. Никлаус продолжал ворчать, что-то бормоча о своей гордости, но к тому моменту, как они достигли спальни, его силы окончательно иссякли. Элайджа бережно опустил его на широкую кровать, застеленную темным шелком. Он собственноручно стащил с брата тяжелые ботинки и укрыл его одеялом до самого подбородка. Клаус смотрел на него снизу вверх — растерянный, лишенный своей обычной брони, по-настоящему пассивный в этой внезапной заботе. — Отдыхай, Ник, — прошептал Элайджа. Он отошел на шаг, скинул свой безупречный пиджак на кресло, расстегнул запонки и снял рубашку. Клаус наблюдал за ним расширенными глазами. Когда Элайджа в одних брюках забрался на кровать и лег рядом, притягивая брата к себе, Никлаус замер. — Ты заразишься... — слабо пробормотал он, хотя сам уже инстинктивно прижимался к прохладной коже Элайджи, ища облегчения от жара. — Пусть так, — ответил Элайджа, обнимая его и укладывая голову Клауса себе на грудь. — Я никуда не уйду. Спи. Никлаус закрыл глаза, чувствуя, как рука брата мерно гладит его по волосам. В этой тишине, под защитой самого сильного человека, которого он знал, Клаус наконец позволил себе забыть о войнах и врагах. Он был дома. Он был любим. И в руках Элайджи это было всё, что имело значение.