Благодать

      Когда мир рухнул — это стало катастрофой для всех. Кроме Зика.       Он принял апокалипсис совершенно спокойно, даже с каким-то удовлетворением. Ни погодные аномалии, ни искривления пространства, ни гравитационные, температурные и химические образования, в которых можно было погибнуть по неосторожности, не стали для него проблемой.       Ведь он знал правду: человек страдает за грехи свои.       Не все грешники приняли кару. По измученной, убитой, с трудом дышащей земле всё ещё ходили целые группы людей, чью жизнь нельзя было назвать лёгкой. Но именно из-за таких, как они, всё это и случилось. Последний кислотный дождь перестанет идти, последние ядовитые испарения иссякнут, последнее искажение пространства исчезнет тогда, когда земля очистится от последнего грешника.       Зик не считал себя самым достойным из людей, но он стремился, чего уже было достаточно, чтобы полноправно и со спокойной совестью помогать земле и Господу карать грешников.       Зик объединился с болезного вида немолодым мужичком, серым таким и покашливающим, чтобы сходить до лесу, бывшего ботанического парка, где ещё можно было поймать какую-никакую живность. Обойти набитую замершим в вечной пробке транспортом и искажениями магистраль, петляя по боковым улицам и дворам — а там вскоре и лес. Немного скорчившийся и отравленный, но упорно пытающийся жить — прямо как скорчившиеся и отравленные люди.       Попутчик Зику сразу не понравился. Да и Зик попутчику, кажется, тоже. Болезность сама по себе являлась меткой греха, ибо болезни человеку в наказание. А тут ещё обмолвился, что недавно женщину схоронил, с которой сожительствовал после гибели законной супруги — из старого мира, когда браки ещё заключались.       Не понравился ему Зик, сразу видно — не понравился. Косился мужичок на него своими небывало внимательными глазами, одним полностью раскрытым и одним прищуренным, часто оглядывался, будто только подвоха и ждал. Кинет какой-нибудь кусочек битого асфальта перед собой для верности — убедиться, что не сделает следующий шаг в особо коварное искажение или вакуумную зону, — потом на Зика через плечо зыркнет. А Зик беспечен и благодушен — спокоен, как удав.       — Вот чего ты всё лыбишься... — хриплым от болезни и самодельного курева голосом говорил на это мужик, уже верно пожалевший, что такого попутчика взял. Небось, за блажного какого принимал, не раз уже с раздражением сказал — смотри по сторонам, мало ли вокруг бандитского и мародёрского отребья, которое выследит и подкараулит ради еды, воды, хороших предметов одежды, а если повезёт — лекарств. Зик же на это благодушно улыбался и успокаивающе кивал.       — Псих какой-то... — бурчал под нос мужичок, не иначе сетуя про себя, что раньше не приметил странностей да не послал такого надёжного спутника куда подальше.       Чуют грешники близкую кару, что сказать. Зик, невзирая на свой расслабленный вид, внутри был собран и готов к любому повороту событий — хоть к тому, что мужик сейчас как даст ему с разворота копьём из древка садового инструмента и заточенной арматурины. Такое уже случалось, когда грешники начинали что-то заранее подозревать и пытались нанести удар на опережение. Иногда это привносило недостойный, но будоражащий азарт.       Не в этот раз, правда. Прошло даже как-то слишком легко. Обходя по дуге довольно отчётливо видимый, даже слышимый гравитационный пузырь на бывшей детской площадке бывшего двора, Зик нанёс отточенный удар по затылку идущего впереди попутчика. Недостаточный, чтобы вырубить, но достаточный, чтоб дезориентировать. Мужик крякнул, но копьё умудрился удержать, и даже как-то неловко им замахнуться, пусть и совсем не в ту сторону. Зик тут же пнул мужика в икроножную мышцу, потом руку с оружием вывернул, заставляя разжать пальцы. Мужик хрипел, не в силах ничего выговорить.       Зик уже чувствовал, как напрягается под плотной тканью штанов сладкое возбуждение. Крепкое, твёрдое, упёршееся в плен одежды, отчего обычно возникают порывы поскорее его достать и довести до освобождения. Такому греховному соблазну Зик не поддавался, вверяя своё наслаждение божьему провидению.       Сильными руками развернув неловко дёргающегося мужика, Зик отправил его в сторону пузыря мощным толчком. Внизу, в плотных брюках, пульсировала жизнь, быстро разгоняя кровь и давая преградой одежды лишь больше сладкой истомы. Зик смотрел, не моргая, чтобы не упустить ни единого мгновения праведной кары. Лишь на колени опустился, чтобы случайным ребром не зацепило.       Гравипузырь, почуяв добычу, затрепетал, всасывая едва оправившегося от ударов мужичка. Тот уже осознал своё положение и испуганно пучил глаза, цеплялся пальцами за неровности разбитого асфальта, обламывая грязные ногти, приоткрывал рот в немом крике. Его судьба была предрешена, и он это понимал, но как всякое живое существо — пытался спастись даже тогда, когда спасения не было.       Ноги, первыми угодившие в зону повышенной гравитации, начало растягивать и плющить. Серое лицо мужичка покраснело от боли и натуги, ведь даже сейчас он не оставлял безумной надежды выбраться. Член Зика трепетал в мучительно-сладком плену нижнего белья и штанов, в тщетной попытке вырваться. Зик весь начал мелко подрагивать, предчувствуя разрядку.       Безжалостная гравитация, издавая то ли реальный, то ли воображаемый гул, всосала мужика, как сложенные колечком губы — резко и буднично. Там, внутри, его тело перекручивало и ломало, окрашивая искажённое волнами гравитационное ядро в красное и белое. Зика, находящегося вблизи опасной границы, обдавало воздушными колебаниями, а затем произошла разрядка — с резким и громким хлопком, от которого слегка заложило уши, мелкие клочки плоти и осколки костей разметало во все стороны на несколько метров, ударив резким порывом ветра в лицо.       Вместе с тем наступила разрядка и у Зика. Напряжённый член задрожал и как раз в момент хлопка выстрелил несколькими мощными струйками. Точнее, попытался выстрелить, но помешала крепко прижатая ткань, поэтому семя скорее разлилось по ней, измазывая и саму головку.       От бурных ощущений Зик упал на бок и в таком положении подрагивал прямо у опасной границы, чувствуя колебания успокаивающегося пузыря, который вскоре придёт в обычное состояние и, трепеща воздухом, продолжит ждать новую жертву. Сверху упали несколько кровавых ошмёточков и брызг, запятнав одежду — что помазание. По телу проходили последние волны ниспосланного в награду за хорошую службу наслаждения, а вот тёплое семя стремительно остывало, готовясь превратиться в раздражающе прохладную и липкую влагу. Всё ещё напряжённый член понемногу терял твёрдость, скукоживаясь, а мокрота становилась всё менее приятной.       Морщась, Зик упёрся ладонями в асфальт и тяжело поднялся. Ещё не до конца ушла дрожь из тела, но удовольствия это уже не приносило. Награда была получена, а за следующую предстояло ещё поработать.       Прощально оглядев пузырь, Зик развернулся и пошёл прочь со двора, мимо разбросанных тут и там окровавленных шматков.       Дальше работать.       

***

      Когда Зик был подростком, то, как и все подростки, подвергался страстям и соблазнам, которые надлежало побороть. И он поборол... но не полностью. И не совсем самостоятельно.       Зик знал, что это грех, знал очень хорошо и потому нравственно очень страдал, его совершая, однако оказался слаб духом, дабы побороть искушение. Незримый дьявол, уродливо скалясь, подталкивал ручку, всё ближе и ближе к запретному плоду, и Зик даже заплакал, когда ладонь обхватила стремительно твердеющий срамной уд. Чувство стыда и предательства боролось с тянущей потребностью освобождения, с мучительной, но сладкой истомой, когда ладонь крепко сжалась вокруг греховной плоти. И вера проигрывала, проигрывала дьяволу, которого даже не было видно, но Зик ощущал его присутствие всем своим существом.       К счастью, в комнату заглянула спасительница, его мама Дина — женщина, которую он считал святой, считал молча и преданно. Она пришла спросить его о чём-то или уведомить, но застыла в проёме, и её испуганные от осознания глаза встретились с его испуганными глазами.       Она приоткрывала рот, но вырывалось лишь невнятное сипение. Не находя слов, может — не имея сил их произносить, — Дина стремительно схватила сына за руку куда крепче, чем он сжимал свой член, и поволокла через коридор на кухню, где булькала на плите кастрюля с водой.       — Если твоя рука соблазняет тебя... или обе?! Ты трогал его обеими руками?!       Зик мог ответить лишь громким плачем, лишь слезами и соплями, ручьём текущими по лицу. Ему было страшно и стыдно, он ненавидел себя за то, что подвёл мать, подвёл Господа, подвёл собственную совесть, и невыразимо боялся заслуженной кары, которая была неминуема.       — И если твои руки соблазняют тебя!.. Держи над раковиной! Держи руки над раковиной! — орала святая женщина, лицо которой было жутко перекошено в праведном гневе. И Зик, трясущийся и громко плачущий, мычащий в тщетных попытках как-то оправдать свой гнусный поступок, не смел ослушаться. Он протянул трясущиеся руки над раковиной и держал, а святая женщина без прихваток, голыми руками, схватила горячие ручки кастрюли и вылила исходящее обильным паром содержимое на руки провинившемуся сыну. Зик взвыл и отдёрнул вмиг покрасневшие руки, но стальной и устрашающий приказ: «ДЕРЖИ!!!», которого невозможно было ослушаться, заставил вопреки боли вновь протянуть ладони, чтобы испытать ещё бо́льшую боль.       

***

      Зик придерживался одного незыблемого правила: никогда не трогать член. Уж точно не с целью испытать от этого постыдное удовольствие. В страшные годы пубертата, когда он был лёгкой мишенью для дьявольских козней, мама сама смастерила подобие «устройства Боуэна», которым в XIX веке боролись с соблазном переживающих уязвимый период юношей. Устройство крепилось на член и к лобковым волосам, натягивая и вырывая их в момент возбуждения.       Мудрость предков помогла побороть недостойные порывы, оградила Зика от происков дьявола. Мать была этим довольна — судя по тому, что стала реже называть сына жалким ничтожеством, которое вырастет таким же бесполезным ублюдком, как его отец. Зик ничего не знал о своём отце, а все рассказы матери о нём сводились к потоку отборных оскорблений. Сомнений не оставалось: если эта святая женщина была о незнакомом Зику мужчине такого низкого мнения, то он действительно не был достойным человеком.       Правда, один мучительный эпизод, до сих пор болезненно отдававшийся в памяти, всё-таки запятнал его. Зик был уже взрослым парнем, а его мать была уже мертва, и он совершил самую страшную ошибку в своей жизни: в какой-то момент перестал сторониться других людей, хоть и знал, что почти все они грешники и будут его соблазнять. Так он связался с очень дурной компанией и вновь показал слабоволие, позволив себя напоить. Этот момент и выбрали омерзительно гогочущие «друзья», чтобы подсунуть ему женщину. Зик хорошо знал от мамы, что все женщины — шлюхи, главный сосуд дьявола; через них он творит свои самые гнусные дела, совращая и ввергая в смертный грех. Мама наказывала сторониться людей и всегда быть бдительным, но особо она наказывала сторониться женщин, этих адских отродий, не имеющих души. Время благочестивых женщин кончилось, говорила она, ныне всюду посеян разврат, и женщина его проводница.       Памятуя всё это, Зик даже во хмелю попытался воспротивиться, протестующе замычал, а «друзья» только гоготали, удерживая его и предлагая «расслабиться», перестать быть «зажатым». Он видел не лица, а рожи дьявольских прислужников, а потом женщина, от которой тоже несло дешёвым алкоголем и сигаретами, запечатлела на его губах мерзкий поцелуй; но с этого кошмар лишь начался, потому что далее она спустилась вниз, расстёгивая его брюки, и её гнусный рот овладел самой запретной частью его тела...       До сих пор Зик вспоминал тот роковой вечер с содроганием. Неимоверный стыд и чувство предательства терзали куда сильнее, чем тогда, когда мамочка застала его за онанизмом. Сколько бы Зик ни отмывался в душе — не мог перестать чувствовать себя грязным, сколько бы ни плакал, словно провинившееся дитя, прося прощения у навсегда ушедшей в рай матери и разрезая свои ладони кухонным ножом — не мог почувствовать достаточного искупления. Дьявол победил его, слабого Зика, всегда бывшего беспомощным без своей воистину сильной матери. Он и правда стал без неё бесполезным ублюдком, каким определённо точно был его отец. На мгновение Зик даже поднёс лезвие к собственному горлу и слегка порезал кожу, но не решился преступить закон божий и совершить самый страшный грех.       Но сила раскаяния велика, а раскаивался Зик искренне. Он разорвал все связи с гнусными «друзьями» и стал затворником настолько, насколько позволяла городская жизнь, где всё равно приходилось видеть грешных людей и шлюх-женщин на улицах, в магазинах, на работе, даже на лестничной площадке. Но что хуже, приходилось так или иначе с ними общаться. Легко избежать греха, живя среди грешников? Это тяжкое бремя, осилить которое способны лишь воистину сильные духом, а Зик никогда себя таковым не считал. Он лишь безмерно восхищался стойкостью мамы и старался равняться на неё настолько, насколько только хватало сил. Он даже пытался воспроизвести то «устройство Боуэна», которое уберегло бы его от ночных поллюций, но не сумел даже этого. Ничтожество. Полное.       Может быть, милостивый Господь сжалился над его самобичеваниями и искренним стремлением жить праведными заветами, а потому произошло то, что предрекала мама. Она всегда говорила, что на этот греховный мир, погрязший в разврате, неминуемо обрушится кара господня, как когда-то обрушилась на Содом и Гоморру. Пусть и не было никакого «огня с небес», а было нечто иное — непостижимое для выживших, терявшихся в догадках и выдумывавших множество теорий, в которых оказывались замешаны и эксперименты в тайных лабораториях, и пришельцы, и месть измученной планеты, и секретное оружие русских, куда же без них, и много чего ещё. А истину, снисходительно посмеиваясь про себя, знал из всех них один Зик. Примите справедливую кару, грешники, отвергшие волю божию, да ещё и глумящиеся над ней.       Верующих, правда, чудесным образом прибавилось: они молили о защите и спасении, хоть и не понимали, в чём их главный грех. Находились, напротив, те, кто хулил Господа за праведное возмездие. Такой хулитель стал вторым, кого Зик предал возмездию по воле Всевышнего. Первой стала женщина, которая до дрожи напомнила ту шлюху, осквернившую его на вечеринке «друзей». Возможно, то была и не она, но большая ли разница? Женщины, как никто, заслуживали господней кары. Зик толкнул её в гравитационную воронку, в которой её закружило, как женщины кружат головы мужчинам, и разорвало на части, как женщины разорвали нравственные устои. Что до хулителя Господа, того Зик скинул в огненный котлован на месте бывшей заправки, ибо несущих своим поганым ртом ересь, оскорбляющую Бога и волю его, надлежит жечь в очищающем пламени.       И оба раза на Зика снизошла благодать — не низменная похоть, достойная разве что неразумного животного, но награда за праведное служение. Как женщины были проводницами греха, так Зик стал проводником божьей воли. Он никогда не осквернял себя убийством, предоставляя грешников божьему возмездию, ведь чем были все эти «образования», покрывшие собою грешную землю, как не Его проклятием? Зик никогда не был убийцей и становиться им не мыслил; он презирал убийц и предоставлял их божьей каре точно так же, как и других грешников. Право отнимать жизнь есть только у Господа, который людям её и дал. Зик лишь скромный раб, и он не возомнил о себе лишнего. А коли и возомнит — пусть же его самого настигнет справедливая кара.       Совершенно точно ясно одно — то, что отказываются видеть слепцы: покуда земля не очистится от последнего грешника, и проклятие божие никуда не денется.       

***

      А люди, несмотря на всё происходящее, продолжали упорно предаваться разврату. Даже те, что молились с корыстной мыслью вымолить себе прощение и избежать кары. Но Господь всеведущ, и его не задобрить ложью. Он видит всё, а благодаря Ему — видит и Зик.       Людей осталось немного. Они не могли позволить себе жить так, как жили раньше. Жизнь посреди смертоносных образований, утечек радиации, ядовитых испарений, землетрясений, ураганов, кислотных дождей и жёсткого дефицита пищи проходила в ожидании неминуемого страшного конца у кого раньше, у кого позже. Кто-то баррикадировался в старых квартирах и умирал с голоду, боясь выйти наружу, хотя после очередного землетрясения мог обрушиться и его потолок, а очередной ураган мог принести господне проклятие и в его убежище. Кто-то становился разведчиком, отваживающимся пробираться по городским улицам и даже выходить за город, несмотря на многочисленные опасности, среди которых были и другие люди, не брезговавшие грабежом, насилием и даже каннибализмом. Магазины давно разграблены, продовольственные склады давно заняты бандами, оставшаяся живность заражена не одной гадостью, так другой, и сколько её ни прожаривай — укорачивает жизнь едока на какой-то срок. Но всем всё равно, ибо люди и так больны, утечки опасных веществ с брошенных предприятий и атомных станций так или иначе настигают каждого, да и прожить столько, чтобы ощутить на себе последствия очередной заразы, далеко не всем удаётся. Сдохнуть от голода сегодня или продлить себе жизнь ненадолго, дыша отравленным воздухом и употребляя отравленную пищу — перед такой дилеммой встали люди.       Кто-то сетовал и жаловался, кто-то стенал: «За что?!», кто-то, поумнее, признавал, что это наказание за грехи, хотя грешить не переставал. Зик же нимало не был смущён, для него всё шло естественным, предопределённым чередом, он с лёгкостью влился в новую жизнь, без сожалений оставив позади старую, и благодарил Бога за шанс стать достойнее, стать праведнее, стать лучшим рабом, каким может быть смертный человек в услужении воли Творца. Ему, проводнику господней кары, нечего бояться, потому что с ним — божье благословение, и его не тронет ни одно из проклятий, поразивших землю. Для употребления им и пища становится чистой, поэтому ему не нужно бояться всего так, как боятся другие.       Зик приметил пару, состоящую из мужчины и женщины, и следил за ними, держась поодаль и зорко наблюдая через бинокль за любыми проявлениями греха. И его наблюдения принесли плоды: забравшись в соседнее здание этажом выше, ему довелось увидеть в окно, как пара предаётся разврату в заброшенной квартире. Это было по-своему завораживающее зрелище, Зик даже улыбался при виде того, как мужчина и женщина стягивают друг с друга грязную одежду и сочетаются такими же грязными телами, давно привыкнув к немытости и смраду, её сопровождающему. От этого зрелище становилось ещё более омерзительным, чем было бы, отмойся они хорошенько, но Зик счастливо, блаженно улыбался, и где-то внизу уже грело приятное тепло в предвкушении того, как он предоставит этих грязных развратников каре божьей. Были ли те двое законными супругами, сочетавшимися ещё в старом мире? Получали ли благословение на свой союз в церкви? Что же, пусть божий суд определит, насколько они виновны. Ветер надувал кислотный дождь, и если тот действительно обрушится ночью на грешную землю — быть справедливой каре, а не обрушится — значит, милостивый Господь скажет волю свою.       

***

      — Что такое? Чего вы хотите? Отпустите нас! У нас ничего нет!       Ветер усиливался. Но усиливался не так стремительно, как в преддверии урагана. Пробравшись через ничем не защищённое окно в убежище расслабившейся пары и оглушив развратников, Зик крепко привязал их проволокой к дорожному бордюру, после чего присел под бетонной крышей автобусной остановки и принялся ждать. Он ничего не объяснял кричащим людям — ни в чём их грех, ни что для них уготовано. Он никогда никому ничего не объяснял, ибо его миссия не в этом — он просто руки. Говорит с грешниками пусть Господь, на своём суровом, но справедливом языке. Зик же чувствовал пока слабую, но неуклонно растущую пульсацию внизу, слушая крики и видя привязанных людей во вспышках молний, сопровождаемых тяжёлыми раскатами грома, будто стук гигантского судейского молотка. Их непонимание и страх почему-то делали Зика ещё радостнее, и он счастливо, тепло улыбался, слушая их и глядя на них.       Всевышний сказал свою волю: с неба начали падать тяжёлые капли, с шипением оседая на поверхностях. Среди криков страха и паники послышались первые крики боли. Дождь закрапал сильнее, и теперь отовсюду слышалось змеиное шипение, частью заглушаемое криками. От этой великолепной музыки член Зика раздулся, отвердел и упёрся в непреодолимую преграду, отчего по всему телу разошлась болезненная, но вместе с тем — сладкая истома, заставившая невольно охнуть. Вспышки нескольких молний подряд осветили привязанных грешников, которые не могли укрыться от начинающегося ливня. Тяжёлые капли с шипением разъедали их одежду и плоть, а сверху падали и стекали всё новые и новые; вот уже казалось, что с неба льются струи, и все они шипят на асфальте, бетоне, металле и коже.       Надсадные крики обезображенных грешников, с которых лохмотья одежды свисают вместе с лохмотьями плоти, заставляют Зика подрагивать. Благодать может сойти на него даже прежде, чем казнь завершится, но он, поддаваясь порыву, спешит приблизить и без того неизбежный всплеск наслаждения. Его рука хватает член прямо сквозь одежду, и Зик охает, дёргается сильнее, позволив себе спустя столько лет кощунственное прикосновение к запретному месту с совершенно недостойной целью. Когда очередная вспышка высвечивает развратную пару, наказанную тем, что теперь под разъедающими струями они походят на освежёванные туши и уже даже не имеют сил орать, что не могут разорвать свои изрядно разъевшиеся путы и укрыться — Зик не выдерживает и запускает руку в штаны, обхватывает твёрдый запретный плод, живо вспоминая о подростковом грехе, но не имея сил, не имея воли остановиться, сжимает и достаёт наружу, на холодный воздух, совершая забытые движения вверх-вниз. Его трясёт так сильно, что он падает со скамейки и больно ударяется задом, но всплеск удовольствия это не останавливает — запрокинув голову и издав звериный рёв, извергается прямо на холодное и неровное покрытие под собой, чувствует, как немного липкой влаги попадает на пальцы, сжимает самого себя до боли, выдавливая последние капельки. Молния снова высвечивает разъеденные туши, которые непонятно — шевелятся или уже нет, но Зику почему-то кажется, что они смотрят на него с укором.       Зик раскрывает рот в немом крике — вырывается лишь сипение, — осознавая всю тяжесть греха, который допустил, помогая вершить правосудие. Вместо того, чтобы отдать своё наслаждение на волю Господа, всегда вознаграждавшего раба своего, он проявил высшую степень неуважения, допустил кощунственное своеволие, повторил грех Онана.       Теперь шипение кислотной воды и раскаты грома уже не казались чудесной музыкой: в шипении звучала насмешка дьявольских прислужников, наконец сумевших совратить преданного раба божьего, а в давящем громе — печаль и осуждение Господа.       От наслаждения, полученного столь преступным способом, не осталось и следа. Тело дрожало уже не от удовольствия, а от пробравшего всё нутро страха. Невнятно сипя и хрипя, Зик пополз, пачкая штаны собственным семенем, пополз к краю, за которым кончалось укрытие от ливня.       Он снова дал слабину и допустил то, чего не следовало допускать. Вновь дьявол подкараулил и соблазнил его, а рядом снова не было мамы, единственной на всём свете святой женщины, которая подвергла бы наказанию и спасла. Теперь он один, посреди довольного дьявольского шипения и скорбящего господнего грохота.       Я не хотел... это не я... простите...       В голове лихорадочно билось много оправдательных слов, но ни одно из них не могло снять ответственности за тяжкий грех. Хоть частично загладить вину могло лишь наказание.       Трясясь и плача от страха, Зик протянул вперёд руку. Когда ладонь оказалась под открытым небом, на неё тут же упали капли, принявшиеся с довольным шипением разъедать плоть.       Мать умела одним стальным повелением заставить его слушаться и принимать наказание, но самому Зику, как и обычно, недоставало воли. Поэтому он отдёрнул руку, покрывшуюся ожогами и лопающимися пузырями, закричав от боли и перекатываясь по старому асфальту. В памяти живо всплыли боль и ужас, когда мамочка лила кипяток на его провинившиеся ладони. Перед глазами стояло её разгневанное, осуждающее лицо. Он оказался так слаб, что не смог вынести ни испытания, ни наказания; отвернулся от маминого облика, спрятав лицо в рукаве здоровой руки и содрогаясь в рыданиях, свидетельствующих о слабости и трусости.       

***

      Дальнейшая жизнь раба божьего омрачалась не покидающим чувством предательства и тревожным ожиданием. Господь не мог просто так оставить слабоволия, которое Зик допустил уже не впервые. Он осквернил себя в третий раз. Что, если именно здесь терпение милостивого Господа кончается?       Зик стал часто разговаривать с матерью. Она даже отвечала ему. И от неё он слышал всё, что сам о себе знал: ничтожный, бесполезный, слабый ублюдок, недостойный великой миссии, которую милостивый Господь ему поручил.       Несмотря на это, он всё же старался эту миссию выполнять. Бродил в поисках грешников, наблюдал за ними. Лишь неприятно сосало чувство, будто стал Зик вровень с ними, того и гляди — сам подвергнется каре.       С ним случилось то, чего никогда не случалось прежде — Зик угодил в искажение. В самый краешек — но и этого хватило, чтобы сердце ушло в желудок, а оттуда подпрыгнуло к самому горлу. Зик, всегда отличавшийся превосходным чутьём, вдруг каким-то образом не заметил и не почувствовал, спохватившись лишь тогда, когда мир вокруг него разделился на множество граней и искривлений, будто осколки зеркала, расположенные под разными углами и по-разному отражающие один и тот же участок.       Нутро сковал страх вместе с потерей ориентации в пространстве. Пока лёгкой, но дезориентированный человек легко заходил всё глубже в искажение, где терялся всё больше и больше. Терялся буквально — никуда потом уже из искажения не выходил и никто его больше не видел, и лишь одному Богу ведомо, что с ним там случалось. Для стороннего наблюдателя он просто растворялся, словно призрак. Становился нечёткими, искажённым, а затем — пропадал.       И это могло случиться с Зиком — он уже видел, опуская взгляд, собственные руки и ноги, неестественно вытянутые и выгнутые под немыслимыми углами, уже начинал путать стороны и верх с низом. И всё же, зайдя на границу искажения, чудесным образом вышел наружу. И долго ещё стоял, тяжело дыша и пытаясь унять частое-частое, как у перепуганного зайца, биение сердца.       Оглянувшись на искажение, почти незаметное, куда больше осязаемое, Зик лихорадочно осмыслял произошедшее. Это было предупреждение? Предупреждение, что терпение не бесконечно? Предупреждение к грядущим испытаниям, которые он должен выдержать, если не хочет окончательно утратить милость господню?       Ещё больше Зик начал нервничать, когда предоставил каре божьей следующего грешника. Мужчину, хваставшегося тем, как ловко он обдурил каких-то сектантов, продав им якобы священные безделушки. «А Бог-то, если и был, давно уж того». Чудовищные слова, недопустимые. Да и за обман, тем более — обман верующих людей, — спросить следовало.       Конечно же, ничего этого Зик ему не объяснял. Просто предложил вместе пройтись в другой конец города, куда стяжателю и богохульнику было нужно, а Зику как бы по пути. Вместе ж безопаснее.       Думал Зик по пути, какой кары сей грешник наиболее достоин. В итоге нашёл хулу веры более тяжким преступлением, а такое огнём очищающим надлежит выжигать.       Поэтому попутчик был отправлен в температурное образование, где человек, не успеваешь моргнуть глазом, обращался в живой факел. Самое то — для еретика и мерзкого торгаша.       Только вот в этот раз Зик немного просчитался, хотя обычно держал всё под контролем. Попутчик сумел заметить подозрительные движения и вступить в схватку. Он даже имел при себе оружие в виде удобного ножа, которым едва не пырнул Зика. Выбить оружие у противника Зик сумел, толкнуть того в высокотемпературную зону — тоже. Священный долг выполнил. Да только сам неловко попятился во время последнего толчка и угодил во внешнюю гравитационную зону.       Возбуждение, которое стремительно упало после начала схватки, исчезло бесследно, когда Зик понял, что его тянет. Тянет пока не очень сильно, но настойчиво, приглашающе. Этого вполне хватило, чтобы начать судорожно хвататься руками за всё, что может замедлить притяжение.       Зику вновь удалось выбраться. Он отполз подальше от опасной границы, судорожно дыша, чувствуя невыразимое нытьё в сильно вспотевшем теле, хотя вряд ли потратил столь много сил.       А чуть позже он заметил за собой редкий, но вполне характерный кашель. Лишь предвестник болезни, которая должна была поразить его тело, как поражала тела других грешников, употреблявших отравленную пищу и надышавшихся ядовитых испарений.       

***

      Зик не считал себя самым достойным из людей, хоть и стремился. Чего, правда, было недостаточно, чтобы полноправно и со спокойной совестью помогать земле и Господу карать грешников.       Впрочем, нравственные страдания не мешали ему выполнять обязательства раба божьего и проводника гнева Его. Быть может, Зик согрешил и тоже заслуживает кары. Но он не сдастся, пока может дышать.       Зик установил плотное наблюдение за группой троих охотников. Охотились они не только на оставшуюся живность с целью пропитания, но и на других людей. Людей они грабили и нередко убивали. Один раз Зику показалось, что он заметил на вертеле над разведённым ими костром прожаривающееся человеческое бедро. Но не был уверен.       Однажды охотники поймали парня и девушку. Парня сильно избили, судя по всему — до смерти. А девушку поочерёдно насиловали, повалив на землю, разорвав её одежду и время от времени пристукивая, если сильно брыкалась.       Хороший момент. Так или иначе, охотники ослабили бдительность, да и сил много тратили на своё увеселение. Этот момент Зик и использовал, чтобы подкрасться.       Оружия он никогда не носил и обычно не подбирал даже чужое, полагаясь на волю божью, но в свете последних неудач решил всё же перестраховаться. Крепкая, но не очень толстая палка — идеал для быстро оглушения противника, а если что — и в драке подсобит.       Первого так долбанул по затылку, что тот и рухнул лицом вниз. Второй повернулся и успел Зика увидеть, даже руку потянул к поясу, но получил палкой по руке, а затем и по голове. Третий, что как раз был занят богопротивным делом соития, уже сумел вскочить и выхватить широкий нож, которым шкуру со зверя снимать. Спущенные штаны немного ему мешали, но Зик оценил его плавные движения и острый, цепкий взгляд опытного бойца.       Удар пришёлся с той стороны, с которой охотник не ждал — распластавшаяся по земле девушка приподнялась и со всей силы пнула его сзади по ноге. От неожиданности боец крякнул и осел на колено. Секундной заминки Зику хватило, чтобы нанести крайне болезненный удар палкой по ладони, выбивая нож, затем, обратным движением — по щеке, отчего противник упал на бок и сплюнул кровь.       — Ты что делаешь, сын шлюхи?! — несмотря на своё положение, он зыркнул на Зика ненавидяще. И получил удар по макушке, от которого окончательно свалился без сознания.       Зик связал охотников верёвками из их же собственного снаряжения, и особенно крепко — того, что оскорбил его мать. Девушка в порванной одежде, едва прикрывавшей срамные места, всё сидела на земле и наблюдала за его действиями со страхом, даже не пытаясь убежать. Наверное, не видела в нём чудесного спасителя. И правильно делала.       Когда Зик обернулся к девчонке, она первым делом попятилась, отползла подальше на заднице, суча ногами. В её взгляде появилось больше испуга.       — С-спасибо... ч-что... п-пом... — она судорожно сглотнула, неудачно пытаясь наладить диалог. Зик, конечно же, не собирался с ней разговаривать.       — Я... я... м-могу зап-п...       Чем она может заплатить, девушка сказать не успела: Зик схватил её за волосы и поволок прямо по земле к температурной зоне. Девушка тут же начала отчаянно визжать и брыкаться, хвататься за его крепкую ладонь и пытаться разжать пальцы. Зик лишь слегка пристукивал её палкой, когда сопротивление становилось особенно сильным.       — Нет! Не надо! За что?! Умоляю!..       Зик, как всегда, не объяснял причин своих действий, хотя сам отчётливо их понимал. Эта женщина в любом случае была осквернена. Раньше она путешествовала вместе с парнем и наверняка предавалась разврату — тут и сомнений не было. Как говорила мама, женщина сеет грех. Быть может, и насильников совратила её дьявольская женская сущность, всегда взывающая к похоти. Была ли верна хоть одна из причин, или были верны все сразу — не имело значения. Кара уже была определена.       Зик поставил девушку на ноги и развернул лицом к температурной зоне. Мельком он отметил, что она была примерно того возраста, которого должна была быть шлюха, надругавшаяся над его честью в юности. Конечно, это уж точно была не она — слишком много лет прошло. И всё же, память неприятно шевельнулась, отчего начало спадать уже появившееся возбуждение.       Увидев в воздухе горячее марево, девушка широко раскрыла рот и истошно заорала. Не успела она начать брыкаться и вырываться — Зик сперва её пристукнул, а затем толкнул вперёд.       Как по мановению руки, зажглось священное пламя, выжигая скверну. Крик девушки потонул в оглушительном шипении пламени. Живой факел сделал несколько шагов вперёд, ещё глубже в зону огня — и упал ничком. Огонь погорел некоторое время, потом постепенно погас. Температурная зона приходила в обычное состояние и, трепеща воздухом, ждала новую жертву. От девушки остался кусок горелого мяса, напоминающий человека общими очертаниями.       Когда Зик вернулся к связанным, двое уже начали приходить в себя. Как минимум один видел расправу Зика над девчонкой, потому что смотрел какими-то испуганными глазами и даже пробормотал что-то вроде: «Вот это псих...» Его Зик и подхватил, волоком потащив к гравитационному колодцу, находившемуся даже ближе, чем температурная зона.       — Эй, а ну отпусти! Сука, я тебя ножом в зад выебу!!!       Такие смешные угрозы от абсолютно беспомощного человека.       — Нет, не надо, пожалуйста, не надо... мы можем договориться!.. — чем ближе становился «колодец», тем меньше самоуверенной бравады оставалось у охотника. Ещё чуть-чуть — и в слезах умолять начнёт.       — Подож!.. — Зик скинул не договорившего охотника в сторону неестественно ровной вмятины посреди земли, только по которым гравиколодцы и определялись. Тут же на мужчину будто навалилось давление гидравлического пресса, придавливая к уже придавленной земле, с влажным хрустом сминая плоть и ломая кости, пока не останется каша, размазанная по дну «колодца».       Эти охотники так любили «давить» на своём пути всех, кто был заведомо слабее и представлял собой лёгкую добычу. Но есть сила, способная в самом буквальном смысле раздавить и их.       Наконец-то внизу начала крепнуть божественная благодать.       Когда Зик вернулся за вторым, тот уже неловко пытался перекатываться и ползти в путах. Когда Зик подошёл достаточно близко, охотник выпучил глаза и истошно заорал, а когда ухватил его за воротник — весьма смрадно опорожнил кишечник. Зик поволок его тем же путём, что и первого, а на это смотрел третий, оглушённый особо сильным ударом и только сейчас пришедший в себя.       Второй пищал и визжал таким тоненьким голосочком, будто был малолетним ребёнком. Оказавшись у границы «колодца», он продолжал свой тоненький визг, а глаза безумно вращались, будто в последние мгновения жизни его полностью оставил рассудок.       Зика мало волновало психическое здоровье грешника, поэтому тот был отправлен туда же, где всё расползалось по «колодезному» дну то, что некогда было первым охотником.       Вновь услышав треск плоти, Зик выдохнул и невольно зажмурился. До предела напрягшийся член затрепетал и извергся, по святому обыкновению излив семя прямо в бельё. Зик удовлетворённо улыбнулся сам себе. Нет, милость не до конца его оставила. Просто нужно лучше стараться, и однажды он искупит прошлые прегрешения. Он ведь не такой, как все эти падшие — он хоть и оступается, но не сходит с праведного пути, не кидается в объятия дьявола, даже дав слабину.       Когда Зик, продолжая хранить довольную улыбку, обернулся к последнему оставшемуся охотнику, тот, как и полагается, смотрел на него во все глаза в выражении крайнего испуга и шока.       — Мужик! Ты чего, мужик? Не надо, мужик!..       Уговоры третьего имели не больший эффект, чем уговоры кого бы то ни было. Верно, этот охотник решил, что его ждёт судьба двоих предыдущих, и страх перед подобной участью заставил его забыть о боли в окровавленной голове. Но у Зика были на него особые планы.       Несмотря на то, что охотник был тяжёл, Зик сумел взвалить его не себя и, пригибаясь от натуги, понести. Пронести третьего предстояло почти за километр, на окраины промзоны.       — Ты это, если хочешь, можешь меня и продать! — по-своему расценивая действия Зика, затараторил охотник. — Я сильный, хорошим буду рабом! За меня много дадут!       Зик ничего не отвечал, да и не собирался. Этого охотника ждала бы участь двоих предыдущих, но его грех оказался куда тяжелее. Назови он шлюхой любую другую женщину — это было бы совершенно справедливо. Но он назвал шлюхой Дину, единственную на всём свете святую женщину, которая ещё до апокалипсиса покинула этот мир и оставила его совсем во тьме.       Время от времени Зик останавливался, чтобы откашляться и перевести дух. В эти моменты болтовня охотника активизировалась, тот начинал без умолку тараторить то о своих богатых нычках, которыми поделится с Зиком, то о том, что Зик пусть мужик и со странностями, но они наверняка смогут найти общий язык и даже подружиться. С такими навыками, как у них обоих, они смогут успешно «охотиться» во всех смыслах этого слова, и очень далеко пойдут.       Зик ничего не отвечал этому грешнику и даже не смотрел на него. В его памяти прокручивалась мамина болезнь, внезапно и стремительно свалившая её в постель. Зик заботился о ней и выполнял по дому всю работу, в ответ на что Дина поносила его последними словами за нерасторопность и неумение, и даже кидалась в него всем, что подвернётся под руку.       Зик понимал: мамочка делала это от любви. Она предчувствовала свой скорый уход и боялась, что Зик, её слабый духом ребёнок, не сможет самостоятельно защититься от всех соблазнов греховного мира. Она пыталась напоследок наставить его, сделать хоть немного сильнее — подготовить из последних сил, что оставались у неё самой...       Наконец, натужно пыхтя от тяжёлой ноши, Зик добрался до окраин химкомбината. Несмотря на то, сколько сил он потратил, едва стоя на ногах, его член уже вздыбился и подпирал плотную ткань штанов. Внимательно осмотревшись, Зик внутренне возликовал, увидев их: россыпь луж химического киселя, пузырившихся и испускавших удушающие испарения.       Обретя новые силы, Зик потащил к этим лужам свою ношу, почти не чувствуя усталости, зато чувствуя, как всё крепче становится член.       — Мужик, а что мы здесь делаем? — нервно хихикал охотник. — Лагерь работорговцев вообще в другой стороне... Нам в частный сектор двигать надо...       Зик ничего ему не ответил. Охотник волновался всё больше, учуяв едкий запах и слыша бульканье, отчаянно выворачивая голову, чтобы увидеть местность по курсу их движения.       — Мужик, мужик, что ты здесь забыл?.. Отравимся ещё!..       Зик скинул охотника на землю, отчего тот болезненно охнул. Всего в паре метров от себя он увидел ядовито-зелёную лужу вязкого вещества. Возможно даже, до него начало что-то доходить.       — Не, не, не!.. Мужик, не надо! Мужик, перестань! Всё добро со схронов тебе отдам, мне оно сто лет не надо! Мужи!..       Потянув охотника вверх и почти поставив вертикально, Зик толкнул его в кисельную лужу спиной вперёд. По-свинячьи взвизгнув, тот ушёл в булькающее вещество по пояс. Несколько брызг попали на одежду Зика, прожигая в ней дырки, поэтому он сделал несколько широких шагов назад, не отводя взгляда от вершащегося с его помощью божьего правосудия. Твёрдый, как камень, член, подпирал штаны.       Скорее хрипя, чем крича, обезображенный охотник, чью плоть разъедала убойная смесь токсинов, пытался выбраться, беспомощно вскидывая руки, но вскоре ушёл в лужу сперва по грудь, а затем по подбородок. Он ещё судорожно шевелил своим грязным ртом, оскорбившим лучшую на свете женщину, но вскоре и рот залепил зелёный яд, а затем бывший грабитель, насильник и убийца полностью скрылся в вязкой луже, которая лишь чавкнула и слегка вспучилась напоследок.       Внизу случился настоящий взрыв удовольствия, но в этот раз Зик не дрожал и не оседал на землю, а просто спокойно стоял, чувствуя, как семя обильно разливается в белье.       Пусть он не лучший из людей и уж точно не праведник, пусть его самого понемногу съедает болезнь, отзываясь болями в груди и всё усиливающимся кашлем — он продолжит выполнять свою миссию, несмотря ни на что.       Прощально оглядев булькающую зелёную лужу, Зик развернулся и пошёл прочь.       Дальше работать.