Якорь

      Звуки взрывов оглушали его, превращаясь в противный писк, который, казалось, пробирался прямо в мозг. Невыносимый. Настолько, что, будь возможность скрутить уши в трубочку, он сделал бы это без колебаний. Но уши были не защищены, и боль отдавалась в челюсти, пронизывая всё тело, заставляя разум скользить по краю безумия.       Противная пыль клубилась облаками перед его лицом, проникая в ноздри и рот, заставляя срываться на кашель и плевки в паузах между боями и необходимой защитой себя и товарищей. Каждая частица оставляла свой след в лёгких, словно палящая пустыня, взамен на его ДНК, отдавала свою часть, прикрываясь обменом, а на деле злостно пытаясь принудить его присоединиться к куче трупов, подталкивая к смерти от удушья.       Такова была его участь — один на один с хаосом в этом пустынном каньоне. Пыль, дым и жаркое солнце казались недостаточной прелюдией к тому, что ожидало его впереди. Блоксер понимал: готов он или нет, никто не станет ждать, никто не предупредит. Каждый миг был испытанием, каждое движение — на грани между жизнью и смертью.       Вдали виднелся Корабль Хаос-Каньона, плывущий по линии горизонта, как корабль-призрак. Он казался далёким, таким угрожающим, как безжалостная тень, напоминающая о том, что в этом месте никто не знает пощады. Секунды растягивались в вечность, капли пота скатывались с лба к подбородку, смешиваясь с песком и потом, и не только из-за здешней температуры.       И вдруг — ударная волна, мгновенная, оглушающая. Земля под ногами словно исчезла, заставляя ноги Блоксера оторваться от песка. Он обернулся, готовясь увидеть как минимум падающую ракету, очередной смертоносный снаряд…       Но это был не снаряд.       Капитан.       Он спустился с неба, словно сама гравитация подчинилась его воле. Земля дрожала под его шагами, воздух сжимался вокруг него, словно природа признаёт силу этого человека. Каждый его шаг создавал вибрации, каждый взгляд — ощущение, что он здесь не просто как солдат, а как символ чего-то большего.       Когда капитан остановился, он первым кланяется Блоксеру. Не спеша, с изяществом, которое казалось почти нечеловеческим. Этот жест был простым и одновременно полным смысла — знаком уважения и испытания одновременно. Блоксер почувствовал, как сердце ускорило ритм. Он видел капитана впервые и сразу ощутил странное, почти магнитное притяжение. Это было не только восхищение. Было чувство, которое он ещё не мог полностью назвать — смесь доверия, тревоги и чего-то… личного.       Пыль под ногами поднялась в воздух, ветер играл с песком, и на мгновение всё казалось замершим.       Даже шум битвы остался где-то далеко, словно мир вокруг сжался до того момента, когда два человека стояли лицом к лицу на краю пустынного каньона. Капитан сделал ещё один шаг, и земля содрогнулась вновь. Он поднял взгляд, полный уверенности и холодной решимости, но одновременно странной теплоты, которая пробиралась прямо до костей. Его глаза встретились с глазами Блоксера, и в этом взгляде было что-то, что невозможно было игнорировать.       И всё же, он понимал, что не время для.. чего бы то ни было. Сжав челюсть и собравшись духом, ему в любом случае пришлось сжать клинок в руке, ведь стоило потерять бдительность, и он рисковал составить компанию бывшим товарищам по команде и многочисленным врагам, которые уже пали перед ним.       Его вынуждали обстоятельства. Они были не в том месте, не в то время.       Взмахи мечом, уклонения от снарядов пиратского бландербуса, головокружительные движения и точные перестановки опытного Корсара — а Блоксер всё никак не мог собраться. Он не понимал, было ли эффектное появление капитана частью хитрого плана врага. Если суждение было верным, то тактика его сработала на все 111%, ведь после этого ошеломляющего события он не мог выбросить его из головы. Каждая промашка, каждый удар, принятый на себя, только усиливал ощущение беспомощности, хотя это было ещё не самое страшное, с чем ему приходилось сталкиваться.       В голову так и лезли мысли о нём, догадки о его прошлом, так быстро захватившие контроль над его разумом, словно и не собирались отпускать. В результате какой передряги он потерял руку? Было ли это традицией в его жизни пирата? Какая история была у этого соблазнительного шрама на щеке?       дз-ы-ынь..       Звонкий удар металла о металл заставил его моргнуть, наконец выходя из транса и замечая происходящее перед собой, когда враг парировал его лезвие своим крюком, что Блоксер едва успел отступить. Когда капитан успел загнать его в угол и прижать к стене? Этого момента он не застал и вспомнить не мог, но такая интимная близость с объектом его новообретённой симпатии заставила его сердце стучать ещё сильнее, отдавая стуки в горло, и, казалось, даже воздух стал плотнее вокруг. Он не видел себя со стороны, но кажется, краска поднялась к уровню его ушей.       Взор капитана был холоден, без страха — для него страх казался позором, — лишь леденящий душу пейзаж в его тёмной и загадочной, словно хвойный лес, радужке. Лишь взгляд, устремлённый на Блоксера с едва заметным, но читаемым вопросом: «какого чёрта ты творишь?»       И вдруг, лицо, прежде суворое и нечитаемое, смягчилось. Мягкая морщинка в уголке рта, напряжение, спавшее с его плеч... Капитан позволил своему телу выдать любопытство, интерес к мысли, которую Блоксер не решался озвучить. Было ли это импровизацией, дабы застать его врасплох и нанести удар? Он не знал. Но чувства взяли вверх, и лёгкий толчок крюком заставил его руку упасть вдоль бедра, и по спине пробежали мурашки. Каждое движение капитана было одновременно угрозой и притягательностью, как если бы сама война решила показать ему красоту в хаосе.       И лицезрел он не просто красоту, а нечто поразительно великолепное в этом лице, в этой покосившейся шляпе, такой высокой и изящной, с широкими полями, слегка загнутыми кверху, в этих сильных руках с набитыми мозолями, ради которых он готов был сдаться.       Словно при глубоком анализе, каждое мгновение сейчас ощущалось сильнее: звук их дыхания, тяжёлого от витающей в воздухе пыли, запах пота и окружающей их пустоши, тепло тела всего в нескольких сантиметрах, даже не касаясь. Каждое дыхание было насыщено ожиданием, каждое движение — напряжением. И в этом хаосе, в этом вихре событий, появлялось что-то невозможное, что-то личное. Его разум кричал «борись», но сердце шептало что-то другое, не менее громкое.       Мгновение тишины, когда их взгляды грозили испепелить друг друга, и весь мир вокруг сжался до этой секунды, до них двоих. Блоксер видел во взгляде перед ним не врага, он видел человека, полного силы, опыта и загадочной притягательности.       Было бы у него право выбора, он бы остался с ним навсегда: уронил бы оружие и обнял что есть силы, как только мог. Если быть с ним означало предательство для всех, кого он знал, значит он готов пойти на это. Ради того, чтобы каждое утро видеть его рядом, чувствовать его тёплую хватку на плечах… жить, зная, что рядом правильный человек — тот, с которым понимаешь друг друга без слов, и вместе решаешь повернуть судьбу вспять, не для кого-то постороннего, а ради вас двоих.       В реальность его на этот раз вернула мягкая хватка на талии, которую ему подарил Капитан. Прикосновение, которое заставило бы кожу гореть, будь она не скрыта одеждой. Он желал что-то сказать, но лишь открыл рот, и, не найдя слов, поспешно захлопнул его.       Его неловкая физиономия вызвала ещё более широкую улыбку у пирата; и он тепло вздохнул, качая головой шутливо, прижимая ближе. Острый кончик крюка на момент зацепился за его одежду, прежде чем он аккуратно освободил его из случайного захвата. Сразу после, он использовал здоровую руку для того, чтобы похлопать человека, с которым они должны были драться насмерть, по спине.       Они вдвоём против всего мира. Звучит прекрасно.       ...       Если бы оно только было так.       Утренние лучи солнца, тёплые и мягкие, послали солнечного зайчика, чтобы разбудить Блоксера. Его глаза медленно открылись, не сразу понимая происходящее. Одного мгновения хватило, чтобы осознание нависло над ним: со стоном он перекатился на живот, вжимая лицо, что самого утра выглядело уставше, в подушку.       Спрашивать почему он должен отрываться от этого сна, это как кричать в бездну. Он хотел хотя бы во сне исправить ошибку, стоившую ему нормальной жизни — без душевных терзаний, без призраков прошлого и преследующих сожалений, но никогда не выйдет. Никогда.       Он давно ушёл в отставку, и всё же, этот день стал в его сновидениях чем-то вроде дня сурка. Каждый раз одно и то же, и каждый раз обрывался, не позволяя вдоволь насладиться и успокоить душу. Этот сюжет, словно заевшая пластинка, стал частым и нежеланным гостем, навещая его каждую ночь, заставляя переживать это наказание постоянно, словно вампир, высасывая из него энергию. Это был призрак его прошлого. Это... то, что ему не удалось предотвратить.. по своей же глупости, Не обошлось без давления со стороны, но он чувствовал именно себя виноватым.       Это был не первый и не последний провал в его жизни, но именно этот удар оставил на душе самую глубокую рану.       Что ни день, так мысли о том, почему он жив до сих пор. А ещё больше его тяготит то, что он ничего с этим не поделал, что не отпустил Капитана, хотя прошло столько времени. Ведь в тот день он всё же справился с поставленной задачей. И какой ценой? Стоило ли ломать себе жизнь видом любви с первого взгляда, которая истекает кровью на твоих руках, окрашивая песок в красный и шепча, что ты молодец, ведь справился? Да лучше бы он тогда стал очередным трупом в Каньоне, чем наблюдал за последними вздохами, бессильный что-либо изменить.       Какой же дурак.       Нехотя Блоксер выполз из-под простыни, поднял взгляд и окинул комнату. Ничего не изменилось... Кроме пыли, собирающейся на мебели — след напоминаний о бездействии, о слабости. Всё это возвращало его к той проклятой пустыне и её душной, тяжелой атмосфере.       Приложив огромные усилия, он заставил себя подняться и покинуть место своей будущей погибели в кровати, на которой вмятинами остался его след. Пошатываясь, рефлекторно ухватился за стол. Тело мгновенно застыло. Медленно поднимая руку, он уже мысленно закатил глаза, зная, что увидит на своих кончиках пальцев. Что подумают, если найдут его здесь, когда силы окончательно покинут тело? Тёплое тело, а в комнате слой пыли такой, будто жилище пустовало не первый десяток лет… подумают, что он был неухожен, а его переживания и обстоятельства останутся незамеченными.       И именно эти мысли вызвали слёзы. Он решил, что прежде чем найти покой, ради приличия всё же уберётся. Сделает последнее, что в его силах, чтобы освободиться от чувства вины и невыполненных дел. А может быть, впервые за долгое время это позволит ему почувствовать себя живым.       Найдя тряпку и набрав небольшое ведёрко воды, Блоксер начал медленно протирать пыль со стола. Торопиться ему некуда, а уборка давалась непросто, так как каждое движение давалось с усилием — руки дрожали, как будто сама усталость прошлых лет осела в его костях. Вытирая поверхности, его преследовало чувство, что избавляеться он только от пыли — не от воспоминания, не от вины за те ошибки, что оставили шрамы на душе... да и те было не заживить.       Сначала он обходил полки, протирал подоконники, словно пытаясь прогнать воспоминания руками, смести их в угол и захоронить под слоем тряпки. Неловкого движения пыль непростила, отомстив тем, что поднялась в воздух серым туманом, и каждый вздох казался смешанным с воспоминаниями, от которых невозможно было избавиться. Он взглянул в отражение стекла — лицо бледное, с глазами, полными ночных кошмаров, с глазами, которые не знали покоя уже слишком долго.       Но продолжал, потому что не хотел оставлять всё так, как есть сейчас. Каждое движение было попыткой вернуть контроль, попыткой доказать самому себе, что он всё ещё жив, что ещё есть хоть маленькая возможность исправить что-то. Но тело сдавалось. Руки становились тяжелее, сердце уставало, и с каждой секундой тряпка в его руках казалась всё более непосильной ношей. Постепенно глаза стали обжигать, веки были словно свинцовые, а голова наклонилась вперед. Тряпка скользила по столу медленно, почти механически. Он сделал ещё несколько бессмысленных движений, и вдруг подбородок рухнул прямо на край стола.       Это заставило его вздрогнул, но усталость оказалась сильнее. Дыхание стало ровным, руки расслабились. И так, среди пыли и мягкого солнечного света, Блоксер погрузился в сон — тяжёлый, как кирпич, сон, где прошлое тянулось к нему цепями, а настоящее растворялось, оставляя лишь чувство пустоты.       ...       Он ещё держал тряпку, когда мир дрогнул — не резко, а будто кто-то осторожно убрал опору из-под реальности. Под ногами ощущались влажные, рельефные доски. Скрип сухого, старого дерева сменился глухим, тянущимся стоном корпуса.       Корабль качнулся.       Блоксер резко вдохнул — и в лёгкие вошёл солёный воздух. Перед ним было море. Не яркое и не спокойное — тяжёлое, тёмное, почти чёрное. Оно было глубоким, казалось угрожающим. Оно дышало медленно, как живое существо, и каждый вздох отзывался в груди тупой болью. Небо нависало низко, разорванное тучами, будто вот-вот начнётся страшный шторм, или что-то ещё похуже.       Его сердце застыло, глядя на окружение вокруг себя. Чувствуя прилив тошноты он присел, дабы избежать дальнейших рвотных позывов. Он никогда не бывал в таких ситуациях, но сейчас это было его реальностью, и он ощущал всё как на себе. Его тело пронзил неописуемый страх, острота которого морально разрывала его внутренности и делала ему безумно больно. Эта неизвестность тревожила его и заставляла его кости дрожать.       Но он сразу понял. Он хотел заговорить, объявить, что это сон, но не смог. Слово развеялось. Оно предпочто покинуть его и улететь куда-нибудь, между ним и мачтами. Мысли были слишком ясными. Слишком настоящими. Вот оно, его очередное наказание, но более сильное, чем предыдущие. Оно ударит по нему намного сильнее. Осознанный сон — проклятие для того, кто не умеет отпускать. Блоксер хорошо знал, кого он здесь увидит. И всё равно сердце ударило слишком сильно, когда он заметил фигуру у штурвала.       Капитан стоял к нему спиной. Он наблюдал за бушующим морем, в тёмном плаще, который слегка развевался, будто ветру было позволено касаться его, а миру и Блокстеру запрещалось. Он выглядел… правильно. Не как в последний день — без крови, без пыли в лёгких, без того неподвижного взгляда, за который Блоксер никогда не мог себя простить.       — Ты и не пытался не думать.       Обвиняющие слова из уст Капитана повисли между ними. Как бы Блоксер того не хотел, он не мог с ними поспорить. Он на самом деле не хотел забывать, не хотел отпускать, даже если никогда не признавался себе в этом, но он просто не мог так. Он чувствовал вину, чувствовал, что должен.       — Ты прав, — признавал Блоксер, — я не дал зажить ранам на душе, ведь они являются единственным, что у меня от тебя осталось.       Говоря эти слова, он чувствовал, как они тяготят его, и он медленно поставил одну ногу вперёд, опираясь на неё руками, дабы хоть как-то побороть тяжесть и напряжение, что давило на него.       — Я бы не посмел позволить себе потерять последнюю вещь, что от тебя осталась. Это было бы неразумно с моей стороны, — оправдывался он, хотя и понимал, что это не поднимет его в глазах Капитана. — Ты не был опытом, ты.. оказался всем.       В ответ следовала тишина.       — Каждый раз, просыпаясь, я надеюсь, что вся моя жизнь оказалась кошмаром, и что я проснусь в твоих объятиях... — продолжал Блоксер, не услышав ответа. — Но каждый раз я просыпаюсь из-за чего-либо другого, и это безумно разочаровывает, заставляет меня ненавидеть свою жизнь... — произнося, он медленно поднялся на ноги. — И себя, за то, что я довёл до такого...       — Прекрати.       Капитан всё же заговорил снова. Казалось, отреагировал он так из-за того, что не был впечатлён в его бреднях. И Блоксер боялся, что его слова действительно были отправтительны и были пустым звуком, а не признанием.       И прежде, чем он продолжил, пират поднял руку, останавливая его.       — Ты давно должен был закрыть эту главу своей жизни, — покачал он головой. — Но ты решил быть упёртым. Хотя это твоя жизнь, и тебе же будет лучше, если ты просто оставишь меня позади.       На глаза медленно выступали слёзы, когда он выслушивал причитания от покойника. Он сделал шаг вперёд, затем второй, после чего обнял его сзади, пряча своё лицо в его сильном плече и давая себе волю выплакаться.       В этот момент Капитан опустил руку, но не утешал. Они просто стояли на палубе, один рыдал, а второй наблюдал за водой, что лишь больше забеспокоилась о что-то с пролетевшим мимо них временем. Блоксеру было достаточно его присутствия, его плоти в своих руках, даже такой холодной, но до боли знакомой. Он узнал бы его из тысячи.       Они оба отпрянули назад, когда сильная волна ударила корабль, и солёная волна захлестнула их лица. Блоксер шмыгнул носом и попытался вытереть глаза, когда Капитан помог ему, и он наконец вновь увидел его лицо...       Такое же красивое, но выражение строже.       Всё те же глаза, цвета леса в позднюю зиму.       Этот загадочный шрам под левым глазом.       И эта повязка на правом глазу....       — Попробуй теперь жить без меня.       Капитан перебил его размышления о своём лице, будто понял, о чём он сейчас думает, так пристально пялясь. Но что ему ещё оставалось делать, если тоска по его любовнику была невыносимой? По человеку, в которого он с самого первого мига втрескался по уши?       — Хотя бы попробуй.       Он остановил дальнейшие возражения.       Блоксер хотел возразить...       Он хотел возразить, но это желание было похоже не на мысль, а на судорогу. На последний рефлекс тела, которое не готово отпустить боль, потому что боль стала его формой существования. Хотел сказать, что он уже пытался — каждый день, каждую ночь, каждое утро, когда просыпался и первым делом понимал, что рядом пусто. Хотел сказать, что жизнь без Капитана — это не жизнь вовсе, а мучительное, изнуряющее разучивание дышать: вдох за вдохом, будто по инструкции, будто по принуждению. Но слова снова предали его.       Он знал, что пытался. Знал — и от этого становилось только горше. Каждый день без Капитана был похож на долгий, мучительный урок дыхания: вдох — потому что надо, выдох — потому что иначе сердце взорвётся. Жизнь шла вперёд, не замечая его усилий, и в этом была её самая жестокая насмешка.       Слова. Они не вырвались наружу — застряли где-то между горлом и сердцем, тяжёлые, сырые, ещё не принявшие форму. Как будто сама боль отказывалась становиться речью.       — Я… — он замолчал, сглотнул, чувствуя, как дрожь поднимается от груди к губам. — Я не знаю, как.       Голос звучал чужим. Надломленным. Слишком тихим для такого моря, и оно грозилось скрыть его звучание под своими жестокими волнами. Чувствуя, как эта тяжесть медленно тянет его к палубе, он заставлял себя продолжить.       — Всё, что во мне было живого… — он судорожно вдохнул, — оно было связано с тобой. Оно носило твоё имя.       Капитан смотрел долго.       Не так смотрят живые. Не оценивающе. Не строго. Так смотрят, когда стараются запомнить каждую черту, каждую трещину, каждую слабость — будто понимая, что другого шанса может не быть. И от этой мысли Блоксеру стало страшнее, чем от любых слов. В его взгляде читалось неизбежное знание. Так смотрят те, кто уже стоит по другую сторону и видит больше, чем позволено.       Море за его спиной начало меняться. Оно темнело, густело, словно превращалось не в воду, а в память — вязкую, глубокую, бездонную. Волны поднимались выше, каждая из них несла в себе тяжесть несказанных слов, несбывшихся «если бы».       За спиной Капитана море начало темнеть.       Его поверхность уже совсем не отражала небо — волны поднимались выше, становились беспокойными, тяжёлыми, словно сам сон ощущал, что подходит к своей границе, к точке, за которой удержать уже невозможно.       — Тогда научись заново, — сказал Капитан тихо.       Его голос почти потерял вес, будто принадлежал уже не этому миру.       — Без меня. Со мной ты уже был.       Он протянул руку — медленно, словно давая время передумать. Но Блоксер не мог. Он потянулся в ответ почти рефлекторно, опасаясь не успеть, ненавидя мысль о том, что если промедлит хотя бы мгновение, его любовь исчезнет окончательно.       — Я боялся, что если отпущу, ты исчезнешь совсем, — тихо сказал Блоксер.       Их пальцы соприкоснулись.       — Что от тебя ничего не останется...       — Моя часть навсегда осталась в тебе, — ответил он просто. — В том, как ты смотришь на горизонт. В том, как не сдаёшься насовсем, когда всё потеряно. В том, как ты не выбираешь лёгких путей...       Рука капитана оборвала контакт с его пальцами, дабы прикоснуться к груди Блоксера, кончиками пальцев у его сердца.       — Ты никогда меня не носил снаружи, — прошептал Капитан. — Ты носил меня прямо здесь, с первых наших мгновений, — он прикрыл глаза. — До этого момента, и навсегда.       Море вокруг них вдруг изменилось. Тьма в нём посветлела, волны стали ниже, мягче, словно кто-то медленно убавил их тяжесть. Тучи начали расходиться, и между ними проступил бледный свет — не солнечный ещё, но обещающий. Такой, который даёт надежду на светлое будущее, на возможность искупления вины и спокойной жизни.       — Мне не нужно, чтобы ты жил так, держась за меня, — продолжил Капитан. — Мне нужно, чтобы ты жил дальше. Память не должна быть как якорь, ты сделал из неё цепь...       Капитан учил его, но вдруг, корабль резко качнуло, и он еле удержался с Блокстером, дабы не упасть. Где-то над ними, вдалеке в небе, прогремел гром, и небо треснуло вспышкой белого света. Очертания Капитана дрогнули, словно отражение в воде. Это значило то, что...       — Пора.       Капитан подарил ему мягкую улыбку, едва заметную, как он улыбался только ему.       — Ты уже и так взял больше, чем должен был.       ...       Солнечные лучи касались его плеча, мягко обнимая, почти ласково и нежно.       На лице Блоксера появилась тихая, едва заметная улыбка — как будто мир разрешил ему хотя бы на мгновение быть свободным, свободным от вины, от воспоминаний, от боли, которая преследовала его всё это время. Но даже в этом сне сквозило знание: завтра всё вернётся, и демоны прошлого снова придут за ним. Однако с плеч его всё-таки спали сомнения в том, что это испытание не закончится.       Однажды, он будет свободен, и это будет значить одно: жизнь решила, что он уже натерпелся.       ...              Он унесёт свою любовь с собой в могилу.