Встреча
19 января 2026 г., 12:25
Боль была тупой, всепоглощающей и невероятно назойливой. Она пульсировала в висках, ныла в рёбрах, свежими волнами накатывала от разбитой губы. Каждый вдох в сыром, пахнущем землёй и плесенью воздухе отзывался колючим уколом в боку. Скорее всего, треснутое ребро, — с ледяной, отстранённой ясностью констатировал Бакуго.
Он лежал на холодном бетонном полу, запястья жгло от туго затянутых пластиковых хомутов за спиной. Его сбросили сюда, в этот подвал без окон, после «воспитательной беседы» с хозяином дома. Тот, чьё имя — Кенджи Такаока — теперь было выжжено в сознании Бакуго рядом с определениями «гнида», «высокомерная сволочь» и «труп на ходунках», как только Кацуки выберется отсюда. Если выберется.
Бакуго зажмурился, пытаясь загнать ярость, кипящую под грудью, в узкие, практичные рамки: оценка ущерба, поиск слабых мест, план. Ярость была топливом, но сейчас ей нельзя было давать волю. Она сжигала кислород, которого и так не хватало. Вместо этого он попытался рассмотреть комнату. Слабое свечение, пробивавшееся из-под массивной двери, выхватывало очертания полок с консервами, коробок, старой сантехники. Подвал. Обычный, унылый подвал. Не пыточная, не темница. Просто хранилище. И его — Кацуки Бакуго — теперь здесь хранили, как банку с гвоздями.
Внезапный щелчок дверного замка заставил его всё тело напрячься. Инстинктивно. Готовясь к удару, к новой порции унижений. Дверь со скрипом отворилась, и в проём, разрезая полумрак жёлтым светом с верхнего этажа, упала высокая тень. Но не грузная и плотная, как у Такаоки. Эта была тоньше, меньше.
Бакуго приподнял голову, щурясь от света.
На пороге стояла фигура, замершая в нерешительности. В руках — миска. Запах. Первое, что пробилось через боль и злость, — запах. Слабый, приглушённый аромат зелёного чая, и чего-то тёплого, сладковатого. Омега. Чистый, но... подавленный, будто накрытый колпаком другого, более тяжёлого и властного альфа-запаха- резкого.. Запаха Такаоки.
Фигура сделала робкий шаг вперёди, и свет упал на лицо.
Мир сузился до точки.
Гудение в ушах заглушило даже боль. Время споткнулось и рухнуло. Сердце, бившееся ровно и гневно, теперь колотилось о рёбра, как птица, попавшая в стекло.
Нет. Не может быть.
Зеленые волосы. Большие, широко раскрытые глаза, изумруды.. в которых застыл первобытный ужас. Веснушки, которые он когда-то… Нет. Это был мираж. Галлюцинация от удара по голове.
«Де… ку…?» — хрип вырвался из его пересохшего горла прежде, чем он успел осознать.
Изуку Мидория вздрогнул, будто его ударили током. Его пальцы, сжимавшие миску, побелели. Он быстро, почти панически, оглянулся назад, на освещённый коридор, и только затем шагнул в подвал, притворив дверь почти до конца, оставив лишь тонкую полоску света.
Теперь они были в полутьме, вдвоём. И Бакуго видел всё. Простую домашнюю одежду Изуку. Дрожь в его руках. И тонкую золотую полоску на безымянном пальце левой руки, мерцавшую в слабом луче. Обручальное кольцо.
Логика, холодная и безжалостная, сложила паззл. Роскошный особняк. Ревнивый, психопатичный хозяин. Его «жёнушка». Омега.
Всё внутри Бакуго обратилось в лёд, а следом — в бешеное пламя. Не просто долг. Он попал в ад, созданный для него. Для того самого мальчика, который смотрел на него в школе с такими преданными, восхищёнными глазами, а потом внезапно исчез, оборвав все связи, оставив после себя лишь горький осадок невысказанного и сломанное сердце.
— Ты… — начал Бакуго, и голос его звучал чужим, низким от натуги. — Это… твой дом?
Изуку не ответил. Он просто медленно, как кот , опустился на корточки, держась на почтительном расстоянии, и поставил миску с какой-то простой едой на пол. Его взгляд скользил по лицу Бакуго, по ссадинам, по разбитой губе, и в нём что-то дрогнуло. На миг показалось — старая боль, знакомое чувство. Но тут же погасло, задавленное страхом.
— Тебе… нельзя было меня видеть, — прошептал Изуку, и его голос был таким тихим, что Бакуго едва расслышал. В нём не было ни капли прежней робкой теплоты. Только леденящая осторожность. — Он… Он приказал накормить тебя. Больше ничего. Не говори, что видел меня. Пожалуйста.
«Пожалуйста». Это слово, сказанное им сейчас, в этой ситуации, ударило сильнее любого кулака Такаоки.
— Что ты здесь делаешь, Деку? — прошипел Бакуго, забыв про осторожность, забыв про всё. — Этот ублюдок… он тебя держит здесь? Это он тогда… из школы тебя забрал?
Изуку резко встал, отшатнувшись назад, к двери. Его лицо исказила чистосердечная паника.
— Забудь! Забудь, что ты меня видел! — его шёпот сорвался на высокую, отчаянную ноту. — Ешь. Чтобы были силы. И… и не смотри на меня так.
«Так» — это как? Со смесью ярости, боли и того самого старого, невыкорчеванного чувства, которое сейчас жгло Бакуго изнутри ярче любого унижения?
Прежде чем Бакуго успел что-то выговорить — крикнуть, потребовать ответов, — Изуку выскользнул в щель двери. Дверь захлопнулась. Ключ повернулся в замке дважды. Свет исчез, оставив его в прежней, но теперь абсолютно невыносимой темноте.
Бакуго лежал, прижавшись щекой к холодному бетону, и смотрел в ту точку, где только что стоял Изуку. Запах зелёного чая и яблока ещё висел в воздухе, слабый, но неодолимый.
Всё изменилось. Теперь это была не просто война за выживание. Теперь это была война за него.
