Шёпот из пустоты

Комната Гвина Ронни напоминала склеп, заваленный чертежами. Шторы были плотно задернуты, не пропуская ни единого луча солнца — свет раздражал, он казался слишком «живым». Сам Гвин сидел на полу среди разбросанных листов, его бледные пальцы судорожно сжимали маркер. Он выглядел как мертвец. Кожа сероватого оттенка, глубокие тени под глазами и голос — когда он вообще решался что-то сказать, — лишенный всяких интонаций, монотонный и пустой. После того поражения Гвин похоронил себя здесь. Гинезис, его верный бей, пылился в дальнем углу, заброшенный и забытый, как ненужная переменная в уравнении, которое не сошлось. — Плюс корень из бесконечности... минус социальный фактор... — шептал он, и его голос затихал, превращаясь в предсмертный хрип. Мир вокруг начал плыть. Цифры на бумаге заплясали, превращаясь в хаотичные пятна. Сознание, перегруженное днями без сна и еды, просто отключилось. Гвин рухнул на холодный паркет, так и не дописав последнюю формулу. В чертогах разума Гвин открыл глаза. Вокруг не было стен его комнаты. Только бесконечное, вязкое пространство, похожее на серое марево. Тело казалось неестественно легким, почти невесомым. — Неужели я так перетрудился... черт... — выдохнул он. Его собственный голос эхом отразился от пустоты. Внезапно Гвин вздрогнул. Чьи-то руки, холодные и цепкие, мягко легли ему на плечи, а затем сомкнулись в объятии со спины. Кто-то прижался к его затылку, и Гвин почувствовал странную, зловещую ауру, исходящую от незваного гостя. Он медленно повернул голову, насколько позволяла хватка, и застыл. На него смотрел... он сам. Но это был не тот Гвин, который смиренно ждал конца в своей комнате. У этого «второго» глаза горели нездоровым блеском, а на губах играла кривая, пугающая усмешка. — Кто... ты..? — едва слышно спросил настоящий Гвин. Второй Гвин не разомкнул рук. Напротив, он обнял его крепче, словно боясь, что добыча ускользнет. — Кто я? — переспросил двойник, и в его голосе прозвучала издевательская нежность. — Я — это ты. Он прижался щекой к щеке Гвина, шепча прямо в ухо: — Бедняжка Гвин перетрудился, да? Решил, что если завалит себя цифрами, то боль исчезнет? Настоящий Гвин попытался отстраниться, но тело его не слушалось. Злая аура двойника окутывала его, как кокон. — И ничего не почувствовал? — продолжал мучитель. — Какие муки ты испытываешь по ночам... всё еще вспоминаешь его? Гвин замер. Сердце, которое, казалось, давно перестало биться, болезненно екнуло. — Ты... о ком? — Неужели забыл? От перегрузки тела и мыслей память подводит? — двойник рассмеялся, и этот смех был полон яда. — Об Артуре, конечно. Артур Персиваль. При упоминании этого имени пространство вокруг Гвина на мгновение дрогнуло. Перед глазами всплыл образ: высокий, властный, с волосами цвета ночи и непоколебимой уверенностью в собственной силе. Артур. Человек, который обещал Гвину новый мир, но в итоге стал лишь еще одной деталью, которая сломалась. — Ах, как же ты тогда был в него влюблен, — продолжал шептать второй Гвин, смакуя каждое слово. — Ты строил для него планы, ты создавал идеальный мир... а он этого даже не замечал. Для него ты был лишь инструментом, ключом к власти. — Замолчи... — прохрипел настоящий Гвин, чувствуя, как внутри всё сжимается от старой, невыносимой обиды. — Бедняжка Гвин, ты так жаждал ласки Артура. Ты хотел, чтобы он посмотрел на тебя не как на гения, а как на человека. А он на тебя даже не взглянул. Ты был для него просто «номером один» в списке его амбиций. — Заткнись! — вскричал Гвин. Собрав последние силы, он резко дернулся и оттолкнул от себя своего двойника. Тень отлетела назад, продолжая смеяться, и начала медленно растворяться в сером тумане. — Ты можешь бежать от меня, Гвин, — донесся угасающий голос, — но ты не убежишь от того, что ты всё еще ждешь, когда он постучит в твою дверь. Гвин резко сел на полу в своей комнате. Холодный пот катился по его лицу. В комнате было тихо, только тиканье часов отсчитывало секунды его одиночества. Он посмотрел на свои руки — они дрожали. Математика не могла объяснить то, что он сейчас чувствовал. Потому что в уравнении его жизни Артур Персиваль всегда был иксом, который невозможно вычислить.