кроме тишины

…над ним не было ничего уже, кроме неба… …низкого зимнего неба, напоминавшего больше грязную, истоптанную серыми, со свинцовым отливом, следами сапог простынь. Стало оглушительно тихо, вертушки улетели, перестрелка угасла сама собой… Или эти черти всех перебили? Не могли они таким составом всех перебить. Но физическая реальность с ее скупыми физическими законами уже не первые сутки ускользала от него, текла через пальцы как песок, не оставляя следа, даже пылью не оседая на коже. Не существовало больше никакой реальности. «Все, чему учили, оказалось пустым звуком. Все дни и часы тяжелых, изматывающих упражнений, тягучие стрельбы, автономка на двое суток на крыше пятиэтажки в Броде, когда вокруг правого глаза от прицела образовался нелепый красный отёк и не сходил две недели. Кира смеялась над ним, предлагая засветить рюмкой так, чтоб стало гармонично. Он обзывал ее дурой. Зоран, ее муж, как обычно косился опасливо. Может, уже пора дать в зубы и получить свою законную черепно-мозговую за честь жены. Никто не понимал, когда он шутит. Никогда. Никто не видел, чтоб он улыбался. Кроме сестры. Кира отлично знала, что он за существо. И ей всегда было смешно… Кира. Наверное, ее тоже уже нет. Ничего уже нет. А сколько усилий было потрачено… Мог бы гулять, как все его однокашники, мог бы все бросить — спорт, учебу и серьезную рожу — и запить в кабаках Пале… Но нет же… Все впустую. А досадней всего и сложнее давались эти лекции на многотонном, местами невозможном чужом языке. Вроде понятном, как бормотание пьяного, но всегда с нюансом. С ускользающим смыслом… Но он осилил, вырвался из замороченного тумана непонимания, освоил, смог… И колкий, заковыристый текст этот про небо и чужую войну выучил. Как требовала Зося. От зубов. Даже понял. Отчасти. Хоть ничего более чуждого, чем серые облака и… «Как тихо, спокойно, торжественно…» …для него не было. Он был очень здесь и сейчас. И без сантиментов. Без душных рассуждений о всяком вязком и упадническом. Нет, он любил долгие проповеди. Про свиней, в которых вселились бесы, про воду, превращенную в вино, красивые разговоры о душе. Хор церковный любил. Но историю и тем более книжки толстые — это нет. Сжирало время и внутри ничего не трогало. Но Зося с короткими коричневыми кудрями требовала жестко, и он выучил. И вот как вышло. Все впустую, все обман, кроме этого бесконечного неба. Точно так все и вышло. «Все впустую». Смысла не оказалось ни в чем. Кроме этого неба. Сколько веков и сколько еще глаз смотрело в серую неохватную хмурь, угасающим сознанием пытаясь постичь: как так-то… …сложный, почти непобедимый, мощный таран, намеренно истребивший в себе все человеческое в угоду профессиональной неуязвимости… …и ничего… Был человек — и нет. Он все смотрел на тяжелое, низкое зимнее небо, пытаясь уследить за едва уловимым движением в свинцовой серости, понимая, что это последнее, что он видит. Должен же быть в этом какой-то смысл? Может быть, единственная реальность — это вот зимнее тусклое небо. И ее даже, может, нет. Потому что дальше только темнота. Он ни боли не чувствовал, ни холода уже. Немного горчило на губах разочарование и солоно-железисто кислила кровь. А так даже и спокойно. Ошибся-то всего лишь на долю секунды. Допустил эмоции. Взбесился. Станкевич, еще когда носил капитанские погоны, ему на ломаном сербском говорил: «Что хочешь делай, только не включайся. Стреляешь, так стреляй, а не ненавидь. Будешь чувствовать — промажешь». Ему дали полковника и перевели в Белград. Там его след и потерялся, впрочем, никто его не искал. Был человек — и нет. Так всю жизнь. Станкевич был мужик дельный. Доходчивый. Умный, хоть и поляк наполовину. И про ненависть хорошо сказал. В точку. Выбесился — труп. Так и получилось. Он вдруг подумал, как хорошо было бы сейчас закрыть глаза, как тогда, после ранения под Зеницей, потом открыть и увидеть сердитое, бледное, гладко выбритое лицо майора. И чтоб он опять сказал на своем колючем языке: — В рубашке родился. И чтобы не улыбнулся опять. Выглядел злым, но голубые, ясные глаза бы смеялись. — Живого места нет, а туда же, из госпиталя бежать. Ты зачем медбрата связал, псина бешеная? Лежать. Я сказал! И чтоб он опять из чистой вредности поставил болючий укол прямо в мягкое, от которого левая нога онемела и не слушалась. — Будешь знать, как шуровать у меня тут! Закон здесь я! Еще раз по буквам, для глухих! Ух и ненавидел он тогда этого майора. Поэтически прямо, от всей души. За все годы беспросветного механического равнодушия. А потом, уже после осколочного в Тузле, уже не ненавидел. Обрадовался как родному. Товарищем назвал. На что получил сердитое: — Тамбовский волк тебе товарищ. И как всегда было больно, жестко, немилосердно, но через две недели на ногах. Вот бы сейчас закрыть глаза, да увидеть того майора… Как его звали? Но перед глазами все та же серая бесконечность. Да и не закрыть глаза-то. Нет больше власти такой. Скоро снег перестанет таять на застывшей черной, яркой радужке и все закончится. Война закончится. А он все думал, что война закончится, когда он скажет. Всех врагов убьет, всю землю свою, от лесистой Яхорины до серых камней у причала на Дрине пройдет и очистит. А там можно и в пивную. Можно и глупые шутки Киры мимо ушей, и врезать наконец от души ее глупому мужу… Вот тогда и закончится. Но все вышло совсем иначе. Впустую. Как звали того майора? Вот бы вспомнить, и тогда все станет хорошо. Вернется боль, холод и спокойная ясная ненависть. «Гад же ты, майор. Ну чисто хорват!» А он скажет: — Кто-нибудь. Посадите на цепь эту псину, сил моих больше на этого мужика нет! И поставит обезбол, и начнет сосредоточенно размачивать черные от крови бинты. А Кира приедет с арбузом. Зеленым, пузато-полосатым. С наглой алой, сочной сердцевиной, от которой все пальцы липкие. И небо за окном палаты будет ясным и даже желтоватым от взбесившегося солнца. Но все это пустое, все обман. Даже небо, набухшее снегом, — полная пустота без смысла и толка. Ничего нет больше. И его самого больше нет. И это хорошо. Он последним, яростным усилием закрыл глаза, и стало темно.

***

— Алексей Павлович, гляньте, он улыбается! — Дай еще тампон, Сережа. Еще. Два давай. Перехвати правой. Да не стесняйся. Я этого мужика знаю, через две недели от него взвоем, не надломится… Белое перед глазами стало темным, и он различил, как будто, даже черты лица. «О, майор!» — обрадовался он и почувствовал страстное желание расцеловать расплывчатое темное пятно, закрывшее свет. — Да. Ты прав. Улыбается. Но рожа страшная такая, лучше бы как раньше — не улыбался. Давай его в третью реанимацию. И одна нога здесь, другая там. У нас еще два тяжелых.