The Small Fire of Winter Stars

And if it happens that you cannot go on or turn back and you find yourself where you will be at the end, tell yourself in that final flowing of cold through your limbs that you love what you are. - Mark Strand, "Lines for Winter"

Ночь опустилась на ледяную луну Клайсуса. Звуки ожесточенной битвы на высокогорном перевале затихают. Далеко вверху арьергард Черных Храмовников падает на колени и начинает распевать литании. Катаринья Грейфакс останавливается вместе с ними. Она стоит с прямой спиной под частичным укрытием огромного снежного моста, пока благословения павшим братьям — пустая трата времени — срываются с их сверхчеловеческих уст пронзительным ветром. Их скорбь ощущается слабым железным привкусом у неё на языке, торжественная и сдержанная, как и подобает Астартес. Остальная часть конвоя продолжает путь без них, дюйм за дюймом продвигаясь к неизвестной цели. Транспортер «Триарос» архимагоса Коула превращается в смутную снежную громаду; отдельные бредущие фигуры кажутся миниатюрными версиями жутких пиков застывшего снега, нависающих с обеих сторон. Кающиеся грешники, подсказывает её образование Схолы. Как уместно. Ледяной дождь прошел, и лёд покрывает всё словно слоем тонкого лака. Бесконечные белые скалы и карнизы сверкают, очерченные угасающим — обманчивым — золотом. Грейфакс смотрит в широко распахнутое небо — чернильно-черный бархат, украшенный всё прибывающими ложными звездами Черного Флота Разорителя. Вдали собирается новая буря. Ощущение тишины устанавливается вокруг, и смысл её громоподобен. Смерть приближается беспрепятственно. Она проламывает стеклоподобную корку под ногами, позволяя своему весу погрузиться в слежавшуюся мягкость под ней. Она слегка оседает в своей поврежденной в бою силовой броне. Сервоприводы терморегуляции сбоят, и её бедра мучительно онемели. Ледяной металл импланта-псиоккулума жжется раскаленным кольцом на саднившей коже её открытого лица. Облачко пара вырывается наружу, пока она пытается перевести дух в разреженном воздухе. Где-то внутри снова дает о себе знать зуд, который невозможно унять. Она утыкается подбородком в горжет и переводит взгляд вниз по склону. Волнообразные углубления, вырезанные беспощадными атмосферными ветрами, рябью бегут по снежному полю, рассеченному путем конвоя. Заструги, настаивает её разум с той знакомой приверженностью к точности, что граничит с патологией. Она не спала часы — дни? столетия? — и время вместе с напряжением содрали слои поддерживающей её ярости, обнажив вечную мерзлоту усталости, которую не могут растопить даже боевые стимуляторы. Грейфакс закрывает глаза. Когда она открывает их, то не может сказать, как долго они были закрыты. Мириады снежинок наполняют небо в ленивом, зависшем парении; их тихий звук «ничто» смешивается с шелестящими статичными мыслями других выживших. Она не проникала в их разумы; беспорядочные потоки сознания просто присутствуют здесь, ударяя по ней так же верно и мягко, как крупные хлопья снега. Она говорит себе, что это — должно быть — остаточные эффекты поля кадианских пилонов, той мучительной потери связи с имматериумом. Воспоминание о той распускающейся пустоте — соблазне забвения — заставляет её вздрогнуть, напоминая о еще более глубокой тьме — не здесь, не сейчас. Она сортирует и группирует обрывки мыслей, словно это намеренная ревизия, а не что-то, неподвластное её контролю. 55-й полк Каппа-Орлов — сколько еще? куда мне вообще бежать? она точно всадит мне болт в спину — готовы сломаться. Свита Коула — пересчитанные шансы на выживание: 6.3573%. императив: защищать реликварий. 5.9781%. Аве Омниссия — преданные делу с холодной, расчетливой логикой. Рыцари Тараниса — тише, девочка. почему я сторонюсь достойной смерти? береги энергию, уже недолго осталось — управляют своими натужно гудящими машинами, словно стайными псовыми. Сестры Пресвятой Девы-Мученицы — Его волей я держусь. благословенны мы, созерцающие такие чудеса. пусть Разоритель приходит, ибо принять мученичество во имя Его есть высшее благословение — непоколебимая вера и неугасающая надежда перед лицом отчаяния. Под каждой поверхностной мыслью — золотая песчинка — Живая Святая — которую невозможно вытряхнуть. Благоговейный шепот в каждом разуме: Его Ангел Войны. Селестина. Грейфакс изгоняет эти мысли усилием воли, затем сплевывает на землю. Слюна замерзает там, где падает. Мерзость. 185 лет. Ничто в общем масштабе — есть, или был, по крайней мере один инквизитор вчетверо старше — и все же эта галактика бесконечно далекая от той, что она помнит. Даже благочестивые Черные Храмовники теперь склоняются перед этой ложной святой, этим сияющим примером воплощенного варп-колдовства. Как до этого дошло? И все же, разве она сама не была достаточно глупа, чтобы прислушаться к той пешке ксеносов, Валерии, десятилетия назад? Разве она добровольно не рискнула вечным проклятием в надежде, что гнусные технологии некронов содержат ключ к спасению Империума — и разве я не была права? И куда привела меня эта надежда? Грейфакс качает головой, стряхивая маленькие снежные наносы с широких полей своей шляпы. Сомнение в себе — первый неуверенный шаг на пути к ереси. Её больше не одурачат. Её суждение непогрешимо, её инстинктивная ненависть чиста и священна. Селестина — идолопоклонница, самое нечестивое и противное естеству создание, еретик в обличье верного слуги Империума Человечества, и оттого стократ опаснее. Кто же тогда ты? Ответ приходит почти слишком быстро. Я инквизитор Ордо Еретикус, охотник на ведьм. Её руки дрожат. Я выше критики, я вне упреков: я сама себе абсолютная и высшая власть. В её разуме зудит. — семенящие, ползающие твари, беспрепятственно блокирующие и перестраивающие нейронные пути — Она крепче сжимает рукоять «Убийцы Тиранов» и приклад своего болтера «Осудитель». — не мои руки — Ее конечностей коснулось обморожение. — не мои члены — Она разорвет себя — не я, не я, не я — на части, если не будет осторожна, разрушит свой собственный — чужой, запятнанный — разум, просто чтобы унять диссонанс. Ей нужно вернуть контроль. Я неизменна. Это ложь. Я одна. Это истина. Воющий ветер закручивает в воздухе вихри свежевыпавшего снега. Скорбь Черных Храмовников переливается через край, их литании достигают крещендо. Последний отблеск света Селестины исчезает с зеркального льда. — двери гробницы из чернокамня со скрежетом захлопываются — Прилив дикого животного страха, бешеный пульс, затем — ничего. — неподвижная, недышащая, неживая — Остается только осознание. — одна в темноте... С невероятным усилием воли Грейфакс переключает режимы своего псиоккулума и поворачивается, чтобы посмотреть. Живая Святая Селестина — это призматическое инферно через фильтр охотника на ведьм, одинокий осенний лист красного, зеленого и золотого, несомый подледными течениями всё ещё живой реки, птица райского мира, сияющая переливчатыми цветами под палящим зимним солнцем. Связь возникает мгновенно: кристаллическая спираль быстрого, как трещина, фрактального инея, пронзающая само ее сердце. Поддерживающая рука Селестины снова на ее плече; ноющее тепло, что расцвело даже тогда, когда она отвергла её прикосновение, возвращается, и… — если это слабость, пусть она будет временной и лишь в час крайней нужды — она позволяет себе любить её. Происходит извержение подснежного огня, внезапный прорыв паводка эмоций, больше не сдерживаемого веками застывшей агонии. Ощущается желанный укус острого как бритва ветра на щеке, снова ставшей её собственной. Черные Храмовники поднимаются как один. Катаринья Грейфакс делает выдох — один дрожащий вздох, слишком похожий на всхлип — и находит в себе силы идти дальше.