Между строк

Величественное здание городской библиотеки тонуло в предвечерних сумерках. Массивные дубовые двери скрипнули, впуская внутрь одинокую высокую фигуру. Осаму Дазай встряхнул кудрявые темные волосы, с которых стекали капли осеннего дождя. Его длинное пальто, промокшее насквозь, оставляло за собой мокрый след на полированном каменном полу. Он пришел сюда не за книгами. Он пришел за тишиной — той особенной, густой тишиной, что скапливается в старых библиотеках, как пыль на корешках забытых томов. Здесь время текло медленнее, и боль, постоянная спутница, казалась чуть менее острой. Зал редких книг находился на третьем этаже, в самом отдаленном крыле здания. Дазай поднимался по винтовой лестнице, его шаги эхом отражались от каменных стен. Воздух здесь пах старым пергаментом, древесиной и чем-то еще — легкой нотой забвения. Именно там, между стеллажами с трактатами по алхимии и средневековыми манускриптами, он увидел его. Рыжие волосы, яркие, как пламя, даже в полумраке. Невысокая, но плотная фигура, застывшая перед огромным фолиантом. Чуя Накахара был сосредоточен, его голубые глаза, обычно такие яростные, сейчас были спокойны и внимательны. Он водил пальцем по странице, шепча что-то про себя. Дазай замер, как охотник, увидевший редкую птицу. Они не виделись с университета, с тех самых пор, когда их пути разошлись после одного рокового, пропитанного горечью и невысказанными словами вечера. Он решил подойти. Не из желания помириться — скорее, из привычки дразнить, из скуки, из той самой пустоты, что гнала его в такие места. — Не ожидал встретить здесь дикаря, — мягко произнес Дазай, останавливаясь в паре шагов от него. Чуя вздрогнул и резко обернулся. Узнавание, вспышка гнева, что-то еще, более сложное — все это промелькнуло в его глазах за секунду. — Дазай, — прорычал он, сжимая кулаки. — Исчезни. — О, а я только восхищался картиной. Рыжий варвар, приобщающийся к знаниям. Трогательно. — Я сказал, исчезни, — голос Чуи был низким, опасным. — Или я сделаю так, что твои внутренности украсят эти старые книги. Дазай усмехнулся, делая шаг ближе. Теперь он видел детали: легкие тени под глазами Чуи, новую тонкую шраму над бровью, ту же самую старую кожаную куртку. — Все так же агрессивен, как и прежде. А что привело сюда тебя? Ищешь руководство по этикету? Чуя отвернулся, хлопнув тяжелой книгой. — Уйди к черту. Я здесь, чтобы работать. — Работать? — Дазай поднял бровь. — В библиотеке? Неужели наконец нашел применение своей способности крушить все вокруг? Реставрируешь книги ударом кулака? Это было слишком. Чуя взорвался, как и предсказывал Дазай. Он резко развернулся, его движение было молниеносным, но Дазай, знавший его как никто другой, уже отшатнулся. Кулак пролетел в сантиметре от его лица, задев воздух. — Заткнись! Ты ничего не знаешь! — крикнул Чуя, голос сорвался, обнажив не только гнев, но и боль. — Ты просто ушел тогда. Просто взял и испарился! Тишина зала, нарушенная вспышкой, снова сгустилась, но теперь она была иной — напряженной, живой. Где-то далеко капала вода. Дазай перестал улыбаться. Карие глаза потемнели. — А ты хотел, чтобы я остался? Чтобы мы продолжили наш прекрасный дуэт саморазрушения? Ты, который ненавидел каждую мою частичку? — Я... — Чуя замер, его ярость сменилась замешательством. Он опустил руку. — Я не ненавидел тебя. Я ненавидел то, что ты делал с собой. И то, что ты делал со мной. Дождь за окном усилился, застучав по витражным стеклам. В высоких окнах, достигавших потолка, плясали отражения старых ламп, а за ними клубился осенний ливень. Они стояли друг напротив друга, разделенные годами молчания и двумя шагами расстояния. — Что ты здесь делаешь, Чуя? — наконец спросил Дазай, и в его голосе не осталось насмешки. Тот отвернулся, проводя рукой по корешкам книг на полке. — Ищу одну книгу. Старый сборник стихов. Мой... отец. У него был экземпляр. Он читал оттуда, когда я был маленьким. Потом он исчез, а книга потерялась. — Зачем она тебе? Чуя пожал плечами, но это движение было неестественным, скованным. — Хочу вспомнить. Один отрывок. Я не могу... не могу вспомнить его до конца. Только обрывки. А без него — как будто часть памяти стерта. Дазай смотрел на его профиль, освещенный мягким светом лампы. Этот человек, всегда такой яростный и неуправляемый, сейчас выглядел почти беззащитным. — Название? Автор? — «Лунные тени на воде». Автор неизвестен, сборник периода Мэйдзи. Синяя обложка с тиснением серебром. Дазай кивнул и, не говоря ни слова, повернулся и пошел вглубь зала, к каталожным ящикам. Он чувствовал на себе удивленный взгляд Чуи, но не оборачивался. Старые деревянные ящики скрипели, когда он выдвигал их, листая пожелтевшие карточки с аккуратными надписями. Его пальцы, длинные и умелые, быстро пробегали по алфавитным разделам. — Здесь нет, — произнес он через несколько минут. — Но есть шанс, что она не попала в общий каталог. Если это частное собрание или дар. — Я уже обыскал все открытые стеллажи, — сказал Чуя, приблизившись. Он стоял теперь рядом, и Дазай чувствовал исходящее от него тепло. — Тогда идем туда, куда читателей не пускают, — предложил Дазай, и в уголке его рта снова мелькнула тень улыбки. Он повел Чую за собой, в закоулки библиотеки, которые, казалось, знал как свои пять пальцев. Через узкий проход между стеллажами, мимо запертой двери в архив (которую Дазай открыл скрепкой, вызвав у Чуи фырканье, граничащее с восхищением), они вышли в длинный, плохо освещенный коридор. Воздух здесь был еще более спертым. — Ты тут что, ночуешь? — проворчал Чуя, следуя за ним. — Иногда. Здесь тихо. И никто не ищет самоубийц среди инкунабул. Чуя ничего не ответил на это, но его плечи напряглись. Комната, в которую они вошли, была маленькой и заваленной стопками книг, коробками и папками. Единственное окно было почти полностью закрыто полками. Дазай зажег настольную лампу с зеленым абажуром, и мягкий свет выхватил из мрака облако пыли. — Складывают то, с чем не знают, что делать, — пояснил Дазай. — Помоги искать. Синяя обложка, серебро. Они принялись за работу молча, разгребая стопки. Касания их рук иногда случайно пересекались, и каждый раз оба делали вид, что не замечают этого. Прошло, возможно, полчаса, а может, и больше. Дождь не утихал. В тишине комнаты были слышны только шелест страниц, их дыхание и стук капель по стеклу. — Нашел, — наконец выдохнул Чуя. Его голос звучал странно сдавленно. Он держал в руках небольшую книгу в потертом синем переплете. Серебряное тиснение почти стерлось, но угадывались очертания луны и водных волн. Он осторожно открыл ее, и страницы, пожелтевшие и хрупкие, пахнули временем. Чуя опустился на пол, прислонившись к стене, и погрузился в чтение. Дазай наблюдал за ним, не решаясь нарушить момент. Выражение лица Чуи менялось: вот он хмурился, вот губы его шептали строчки, вот глаза закрывались, будто от боли или воспоминания. — Вот оно, — прошептал Чуя наконец. — Слушай. И он начал читать. Голос его, обычно такой резкий, теперь был тихим, глубоким, проникновенным. *«Луна в воде разбита,* *Тенями ночи сшита.* *Я тянусь к отраженью,* *Зная, что нет забвенья.* *Между нами — стекло,* *Тонкое, как крыло.* *Ты — на дне холодном, я — в вышине.* *Оба в ловушке, оба в тине...»* Он замолчал, переводя дыхание. Дазай замер, пораженный не столько стихами, сколько тем, как они звучали в устах Чуи. — Отец читал это, когда мне было плохо, — сказал Чуя, не поднимая глаз с книги. — Говорил, что даже разбитая луна в воде все еще остается луной. И что иногда отражение важнее оригинала. Я... я не понимал тогда. А когда хотел спросить — его не стало. Дазай медленно опустился на пол рядом с ним. Их плечи почти соприкасались. — Зачем тебе это сейчас? — спросил он так же тихо. — Потому что я стал отражением, — горько произнес Чуя. — Отражением того, кем хотел быть. Отражением того, кем, как я думал, ты хотел меня видеть. Я стал этим... этим дикарем, как ты говоришь. А оригинал, тот мальчик, который слушал стихи отца, куда-то пропал. — Он не пропал, — сказал Дазай. — Он просто спрятался. За стеклом. Как в стихах. Чуя наконец посмотрел на него. В голубых глазах стояли слезы, но он не позволял им упасть. — А ты? Ты все еще ищешь способ сдохнуть красиво? Дазай вздохнул, откинув голову на стену. — Я ищу способ жить, не чувствуя боли. А это, как выясняется, практически одно и то же. — Идиот, — сказал Чуя, но без злобы. — Ты всегда был идиотом. — А ты — дикарем. — Заткнись. — Заставь меня. Они смотрели друг на друга в тусклом свете лампы, и годы разлуки, обиды и тоски сжались в этот единственный момент. И тогда Чуя, нарушив невидимую границу, наклонился и прижался губами к губам Дазая. Это был не нежный поцелуй. Он был яростным, отчаянным, полным накопившейся боли и гнева. Дазай ответил тем же, вцепившись пальцами в рыжие волосы Чуи, притягивая его ближе, как будто хотел вобрать в себя весь его огонь, всю его ярость, чтобы они сожгли его изнутри и наконец положили конец этому существованию. Когда они наконец разъединились, оба дышали тяжело. Лоб Чуи уперся в лоб Дазая. — Я ненавижу тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Дазай, и его голос дрогнул. — Я тоже. Это была ложь, и они оба это понимали. Ненависть здесь давно переплелась с чем-то другим, более сложным и опасным. С привязанностью, которая не отпускала, с пониманием, которое ранило сильнее любого клинка, с любовью, похожей на открытую рану. Они просидели так еще долго, пока дождь за окном не начал стихать. Книга лежала между ними, как тихий свидетель. Мир за стенами библиотеки продолжал существовать, но здесь, в этой комнате, среди забытых томов, время остановилось. — Что будем делать? — спросил Чуя, его голос был хриплым. — Не знаю, — честно признался Дазай. — Я все еще ищу способ умереть. — А я все еще ищу способ вспомнить, кто я, — сказал Чуя. Он взял книгу, аккуратно сложил ее и сунул во внутренний карман куртки. — Заберу на время. Верну. — Вор, — улыбнулся Дазай. — Соучастник, — парировал Чуя, вставая. Он протянул руку Дазаю. — Идем. Библиотека скоро закроется. Дазай посмотрел на протянутую руку, затем вгляделся в лицо Чуи — в эти ясные голубые глаза, полные решимости, с которой он всегда шел напролом. Он принял его руку, и Чуя помог ему подняться. Их пальцы сплелись и не разомкнулись. Они вышли из комнаты забытых книг, погасив лампу, и направились обратно по темным коридорам. Они не говорили о будущем, не давали обещаний. Было лишь молчаливое соглашение идти вместе — через этот дождь, через эту ночь, через боль, что ждала каждого из них за дверями библиотеки. И когда они вышли на улицу, где дождь уже превратился в мелкую морось, они все еще держались за руки. Две одинокие души, нашедшие друг друга в мрачном великолепии забытых слов, под дождем, что смывал границы между прошлым и настоящим, между отражением и оригиналом, между жизнью и смертью. А где-то в кармане Чуи лежала книга, а в ней — стихи о разбитой луне, которая, даже будучи разбитой, все равно продолжала светить в темной воде.