о коммерческом и научном интересах

      — Тц, ну умер и умер. И эта умерла. Мне жаль. Наверное, мне и вправду жаль. Но я не могу ничего противопоставить. Стоял там и думал: чего тебе-то не сидится?        С самого утра на подобный разговор Панталоне не рассчитывал. Хотя, разговором это назовёшь с трудом — Дотторе разговаривал сам с собой. Это совсем не новость. Новостью стал факт того, что в качестве помещения для безжалостной аудиенции он выбрал кабинет Панталоне.        «Подумать только». Если бы на столе Панталоне не лежали совсем не жизнеутверждающие документы, он бы упал с кресла со смеху.        Стало известно о кончине клона Дотторе в Нод-Крае, о его триумфальном провале. О смерти Сандроне. О побеге Коломбины, о возрастающей потенциальной опасности некоего «Сошедшего» в этом же несчастном захолустье…        ..Доктор сам начал говорить про свой сегмент «Омега». Якобы его наиболее безупречная версия. Панталоне его видел, это бесспорно. Версия, достигшая совершенства, преисполнившаяся в сознании и до скрежета зубов амбициозная. И весьма длинная на язык.        «Умер и умер» — Панталоне его взгляды абсолютно разделял. Но почему-то битый час терпел предвестника в своём кабинете, выслушивая все нюансы проделанного клоном пути, альтернативы для более складного результата. Что там ему в мозгах нужно было подкрутить, как надрессировать — да Дельцу плевать было с высокой колокольни.        Разве что по карману провал проекта Лунных Светочей весьма ощутимо ударил. Но, в целом, Панталоне и не жалел вовсе. Так или иначе, какую-то лепту «Омега» с этой пресловутой луной ведь внёс. Дотторе поигрался, даже любезничал перед одобрением финансирования проекта. Лукавство Панталоне не любил, хоть и сам лукавил. Излишки профессии. Но раз уж эта идея настолько была доктору важна, что аж глаза того искрились, то Делец и не нашёл причин отказать.        Коломбина свободна. Ну, в целом, терпимо. Государственная измена экономики не касается. И нервы Коломбина не трепала — обыкновенная девчушка, без каких-либо смехотворных амбиций и скверного характера.       — Я даже не могу сказать, какие чувства я испытываю по этому поводу. Природа её не столь очевидной оказалась. Вроде потерял интересный экспонат, вроде бы и плевать мне вовсе. Пусть будет свободна. Я ведь сам дал ей право выбора. Да и чем думать можно было, прежде чем пускаться в безрассудство? Мне казалось, «Омега» был совершенен. Лишенный этого мерзкого человеческого изъяна..        — Ты надолго здесь? — встрял впервые за долгий чужой монолог Панталоне, небрежно кинув перо в чернила.        — Уже прогоняешь? А мне-то казалось, что ты отличаешься недюжинным терпением.        — Даже моё терпение не бесконечное. Но проблема не в этом, — Панталоне встал из-за стола, распрямив спину. Донёсся хруст.        Дотторе с любопытством обернулся на него. Делец мысленно закатил глаза: ему только повод дай — пару косточек повыдирает. Наверное, это обыкновенная ирония. Возможно, при конфликте Дотторе и вправду без промедлений ему что-то, да повыдирает.        — И в чём же, собственно, проблема? — после минутной заминки нетерпеливо переспросил доктор, подперев ладонью щёку.        — Тебя действительно устраивает то, что ты разговариваешь сам с собой? При всём желании, я рассматриваю проекты, чертежи которых цапнет себе в руки Её Величество. Я не могу поддерживать с тобой продуктивный диалог.        — Считай, что мне проще рассуждать, когда кто-то сидит рядом. Но ты молчишь. В лаборатории обычно все начинают трястись, — Дотторе закинул ногу на колено и откинул голову на спинку кресла. — Они скулят и дрожат как осиновые листы. Меня этот бесконечный скулёж выводит. А ты и бровью не поведёшь, — Панталоне кивнул для вида, присмотревшись. У кресла дорогая обивка. Возможно, стоит четверть годового жалования доктора. А от снега с его сапог обивка стремительно покрывалась разводами от соли.        Панталоне не был расточительным человеком. Но возразить ничего не нашёл. Ей Богу, раз сидит — пусть сидит. Может, это малейшее проявление какой-никакой заботы, на которую Делец был способен.        «Если и вправду не хочет уходить в эскапизм и предпочитает изливать душу в стенку — флаг в руки. Это меньшее, что я могу сделать.»       — Как знаешь, — равнодушно хмыкнул Панталоне, сняв очки. Он потер переносицу, закрыв уставшие за день глаза. — Так что ты там говорил о последнем психологическом тесте «Омеги»? Ты замолчал, а потом переключился на другую тему.        Дотторе закрыл рот со стуком зубов. Панталоне нехотя продрал глаза и нахмурился, сравнив его изучающим взглядом. Доктор чуть накренился вперед, опустив подбородок на сложенные домиком ладони. Странно посерьезнел. Не обыкновенное пассивное состояние — скорее, абсолютно неоправданная сосредоточенность.        — В чём дело?        — Ты действительно слушал этот монолог всё это время? — это прозвучало как обыкновенный шаблон коммерческих вопросов.        Вопрос без подвоха. Но и не наводящий. Пускай скорее подводящий к какому-то выводу. Наверняка не менее гениальному, нежели сам Дотторе, который за последние четыре часа в своём монологе успел перескочить с проклятий — и похвалы — в сторону Коломбины на четвертые поколения семей его бывших коллег в Сумеру.        — Говори прямо, — Панталоне оперся бедром на стол, скрестив руки на груди.        Чёлка совсем уже сальная вся, волосы растрепались. Нужно сходить принять ванную. Ох, точно, ещё ведь была поставка новых масел. Прежде чем их отправят на рынок, хотелось бы отбить себе наиболее презентабельные образцы. Желательно с дубликатами. Итак уже ходит весь зачуханный до невозможного, так ещё и перед Царицей на днях отчитываться..        Хотя сегодня он даже надел дорогущую шёлковую рубашку с жилетом. Но это так — чтобы уж совсем не пасть в глазах своих подчиненных.        Панталоне усмехнулся себе в мыслях. Увидь Царица его, сказала бы наверняка: «Поди пёрышки себе повыдирай, и возвращайся в надлежащем виде». А Дотторе плевать всегда, как он выглядит. Панталоне не особо интересует, находит ли доктор его симпатичным в таком помятом и возмутительно «домашнем» виде, но тот почти никогда это не комментировал.        Дубликаты нужно сплавить Дотторе. От него уже едва ли не трупный смрад исходит.        «В любом своём обличие ты — это ты. В великолепии себе не изменяющий ни у меня в лаборатории, ни у себя в кабинете.»       — Я не думал, что ты меня слушаешь.       Просто. Лаконично. Не совсем в стиле Дотторе, но у него, должно быть, невероятное культурное потрясение после грандиозного провала. Слово «провал» доктору знакомо. Слово «капитуляция» — нет.        — Разве в силах я поступить с кем-то так подло? — Панталоне сдержанно улыбнулся. Скорее вкрадчиво, нежели нагло и саркастично.        — Тарталью ты не слушаешь никогда. Даже когда он начинает угрожать тебе кулаками.        — Но какое мне дело до Чайльда? Весь день в этом кабинете провёл ты, — натурально удивился Делец. — У меня нет оснований не слушать тебя. Просто есть возможность отмолчаться.        — Странно. Мне всегда казалось, что тебя не нужно тянуть за язык. Ты болтливый.        — С тобой — нет. Ты тоже болтливый. Но со мной ведь ты тоже общаешься не так, как с остальными.        — Как же противна человеческая природа, — вдруг чуть ли не зашипел Дотторе, слишком резко изменившись в настроении. Панталоне и бровью не повёл, лишь очертив его распрямившуюся фигуру любопытным взглядом. — Ничего не изменишь, никак не предотвратишь. Нельзя сгладить углы. Да чтоб здесь все сдохли…       — В моём кабинете? Чтобы мне пришлось торчать в темнице до суда? Ты крайне бессердечен.        На последней фразе Дотторе обратил на него крайне красноречивый скептический взгляд. Панталоне прыснул и развел руки в стороны, сделав пару шагов ближе. Натура доктора не пугающая — скорее отторгающая. Первые три минуты. На четвертую ты видишь в нём перспективу. На двенадцатую осознаешь, насколько интересно слушать совершенно чуждые тебе вещи.        На первый год взаимовыгодного союза начинаешь погружать обувь в его следы. Присматриваешься. Анализируешь, рассматриваешь пути к отступлению.        На второй год товарищества привыкаешь к чужому присутствию. Сам тоже сосуществуешь рядом. Так, эфемерно. Безмолвным присутствием напоминаешь о своей незначительности. Как легкий груз на плечах. Но чувствуешь ты себя значимым. Путей к отступлению становится меньше.       На третий год дружбы безмолвное присутствие для доктора становится определенным стержнем. Возможно, чем-то из ряда зон комфорта, хотя в полной мере ощутить комфорта в теле, сотканном едва ли не из чужой шкуры, вдобавок с перегруженной головой, наверное, затруднительно.        Ты осознаешь, что ты — опора. Что в тебе ищут той самой стабильности, о которой со своими причудливыми самобичеваниями могли прежде только мечтать.       На четвертый год что-либо менять поздно. Отступать позорно, невыгодно, да и не хочется. Поползут слухи. Разузнает Царица. Пропадут многие проекты, изменится ежемесячная трата финансов, в которых добрую половину у Панталоне забирает Дотторе. Не только за счет своих проектов. Вообще нет.        Панталоне знает примерный психологический портрет доктора. Давит на определенные больные точки, но лишь с целью вразумить. Странный способ, но на удивление действенный. Дотторе от него не отставал — Делец у него подобному как раз и учился.       — Хорошо. Я перетащу их трупы к себе в лабораторию. Ты предложишь взятки, чтобы вызволить меня из темницы?        Панталоне наигранно удивился и усмехнулся, уперев руку в бок.        — А ты сам как думаешь?        — Думаю, да. Через две недели.        — Одну, — Делец сощурился. — Полагаю, мне понадобится неделя, чтобы добраться до отчета с твоим арестом. Да и новость до меня дойдет навряд ли мгновенно. Как только узнаю — рвану спасать принцессу из башни.        — С принцессой меня ещё не сравнивали, — Дотторе вновь склонился вперёд. Их разделял какой-то метр, но Панталоне и не думал отойти. Даже если доктору явно нужно принять ванную.         — Неплохая аллегория. Быть может, даже будучи принцессой, ты создашь какое-нибудь пресловутое иллюзорное пространство и нарисуешь себе новых клонов. Выдашь каждому свой свод задач. Будет много разнохарактерных и непредсказуемых по своей натуре принцесс.        — Это ты мне в любви так признаёшься? Или это креативные идеи для медового месяца?        Панталоне улыбнулся чуть явственнее. Да нет же, он ведь просто над ним издевается. Но подарок на приближающийся день годовщины их знакомства, лежащий в шкафу за спиной Дотторе, достаточно весомо давит на мозги. От этого хочется рассмеяться. Дельцу такое казалось поистине забавным.        — Считай, как хочешь.        — То есть, если я захочу представить, что ты мне таким образом сделал предложение, ты не откажешься от своих слов? — Дотторе резко поднялся с кресла. Панталоне перевёл на него недоумевающий взгляд, уже думая не отвечать, но вдруг расплылся в привычной мягкой улыбке.        — Допустим, — мужчина подмигнул и развернулся, направившись к столу. — И что ты сделаешь?        — Спрошу. Ты организуешь свадьбу?        — Хм, — Панталоне налил воды из графина в хрустальный стакан. — Почему бы тебе самому не заняться этим? Это было бы прекрасным подарком. Учитывая, что помимо финансирования твоих проектов, я возмутительно часто оплачиваю почти всё необходимое тебе в повседневности.        — Я не просил тебя об этом.        Панталоне сделал несколько глотков и закатил глаза. Затем удрученно вздохнул.        — Уж извини, не хочу рано или поздно обнаружить у тебя в лаборатории лишь твой труп. А развлекаться с твоими сегментами, которых и то по пальцам одной руки теперь можно сосчитать, не так интересно, — Панталоне махнул рукой. — Мне гораздо больше нравится общаться конкретно с тобой.        — Хорошо, — вдруг абсолютно серьёзно заявил Дотторе, уверенно кивнув. Панталоне отвернулся к окну и поджал губы. — По рукам. Я организую свадьбу.        «Вот же болван». Делец закусил внутреннюю сторону щеки, принявшись теребить кольцо на указательном пальце. Странно, что в пределах самых сумасшедших идей Дотторе из ниоткуда достает вагон и маленькую тележку энтузиазма и этого его характерного упрямства. Упрямства в том смысле, когда его лучше срезать под корень и выбросить дальше валяться в «ящике Пандоры».         — Я так понимаю, пока Её Величество не даст добро возобновить твои эксперименты, ты так и будешь штаны просиживать в моём кабинете часами напролёт?        — Это претензия?        — Коммерческий интерес, — Панталоне обернулся на него через плечо, поправив смявшиеся манжеты рубашки. — Стоит ли мне преждевременно нанимать частного терапевта, чтобы высидеть на стуле хотя бы условные три месяца, слушая все твои бредни.        Дотторе замолчал. И вдруг звонко рассмеялся, буквально подскочив на ноги и запрятав руки в карманы.        — Пьеро пытался меня отстоять. В целом, он и отстоял — действия «Омеги» не сочли за государственную измену, а причислили в число «непредвиденных ситуаций», в которой я «частично виновен». Мать вашу, да будь там я — также бы сделал! Зря горбился над этими проклятыми Светочами? — доктор склонил голову набок и цокнул языком, уткнувшись взглядом в мёртвую точку на половице.        Панталоне предпочитал не думать, что пару минут назад Дотторе называл действия клона необдуманными и деффектными.       «Растрепанный. Нужно подарить ему нормальные уходовые средства за волосами. Мыться в чужой крови им явно не на пользу.»        — Шапоклячка так противилась, словно так и ждёт моей прямой государственной измены.        — Её Величество неизмеримо ценит твой вклад в судьбу Снежной, — Панталоне постучал пальцем по кольцу. — Не придумывай.        — Ей итак жить два понедельника осталось. А взъелась так, словно от этого потерянного ресурса, которым она толком и не интересовалась, жизнь на кону, — Дотторе принялся наворачивать круги. — Коломбина была интересным экспонатом. Как материал, как живое существо. Кроткая, спокойная — ведь не могу сказать, что я её ненавижу… Я ведь её не ненавижу? Я даже её уважаю в какой-то степени, даже после устранения сегмента. Шапоклячке же она зачем была? Для галочки? Чтобы позлорадствовать?       — Боже, мне-то откуда знать, Дотторе? — Панталоне удрученно вздохнул. — Я верю, что ты Коломбину уважаешь, а Царицу терпеть не можешь. Ты во всеуслышание только об этом не брюзжи.        Доктор остановился. Уставился на Панталоне. Из-за маски распознать любые его эмоции трудно — и он её при Дельце уже вполне себе мог снимать, но делал это нечасто. Сейчас ситуация и подавно такого не располагает.        — Называй меня чаще по имени.        — Чего? — Панталоне фыркнул. — Довольно. Ты сегодня изрядно потрепал мне мозги…       — ..Пожалуйста, — ядовито процедил доктор сквозь зубы. Словно выплюнул.        Панталоне хотел поиграться ещё мгновение, чтобы наконец довести того до точки кипения, но в последний момент передумал, лишь хохотнув и кивнув. Наверное, даже не для вида.       — Не хочу это одолжение. Хочу, чтобы ты делал это по своей воле.        — Я пока что и не делаю никаких одолжений, — наконец Панталоне развернулся к нему, небрежно поведя плечами. — Что сложного исполнить такую уморительно дешёвую просьбу?        — Дешёвую?        — Можешь сказать «спасибо» в следующий раз. Может, его в карман и не положишь, но такие слова с твоих уст — как на вес золота.        Дотторе улыбнулся. Вдруг как ни в чем не бывало снял маску, бережно положив её на стол и сделав два шага ближе. Панталоне с любопытством склонил голову набок. Красивые, всё-таки, у доктора глаза. Жаль, что постоянно этот свой образ персонального комика предвестников надевает. Хотя, глупо было отрицать: Дельцу определенно нравился факт того, что он в числе единственных, кто был удостоен эти прекрасные глаза увидеть.         — А сколько же в твоих глазах стою весь я, Панталоне?        Мужчина закатил глаза, мгновенно потеряв интерес. Шагнул в сторону, достал из ящика коробок спичек. До чего же пафосный и бессмысленный вопрос. Разве может он на глаз определить чью-либо цену? Разве может узнать о качестве внутренних органов? Хотя, если так подумать…       — Где же мне узнать свою рыночную стоимость, Панталоне? — всё не унимался Дотторе. Он растянул последний слог и придвинулся к нему ближе, нависнув и с хитрой улыбкой склонив голову набок. — Научный интерес. Где же могли бы торговать моим телом? Где бы ты приобрел похожее? Не расскажешь?        — В борделях.        Дотторе заметно опешил. Панталоне этого и добивался: довольный своей шалостью, он чиркнул спичкой и поджег канделябр на столе. Доктор выудил из кармана курительную трубку, что Делец весьма правдоподобно проигнорировал, вернувшись на место. Но встал чуть ближе к окну, чтобы можно было опереться спиной о стену.        — Интересует? Могу посоветовать те, в которых востребовано будет и твоё тело, и тела твоих оставшихся сегментов.        — ..Язва. Но сказано неплохо.        — Плохо слышать это из уст того, кто заместо покупки органов на чёрном рынке вертит органами своих пациентов, — Дотторе протянул руку. Панталоне сморщился. — О-о, нет, дорогой мой, эту дрянь ты у меня в кабинете курить не будешь.       — Ты сам ведь пробовал курить.       — Не у себя в кабинете. И не такую зловонную дрянь.       Дотторе цокнул языком, сделав шаг ближе.       — Я прошу.       Панталоне раздраженно закатил глаза. И знает ведь, чем подкупить. Делец выхватил трубку из чужих рук, чиркнул спичкой. Опустил огонек в чашу трубки. Помахал рукой в воздухе, потушив спичку, и затянулся. Тут же сдержав порыв закашляться. «И вправду, дрянь. Ничего не поменялось.»       — Не кури часто. Твоё тело не модифицируется, а мою помощь и операцию с заменой на здоровые органы ты явно не примешь.       — Не легче действительно приобретать подобное на черном рынке? — проигнорировал совершенно неуместный совет Панталоне. — Я ведь готов профинансировать твой проект, если, конечно, ты не вырезаешь человеческую печень ради того, чтобы ей любоваться, — и вдруг он склонил голову и сощурился, улыбнувшись одними уголками губ. Прокрутил в пальцах трубку. — Или, быть может, я чего-то не знаю о том, что будоражит твой разум?        Дотторе гневно сдул прядь чёлки, что полезла на лицо. Панталоне уже вдоволь наглумился, но перестать не мог. Раньше этим в большей степени занимался доктор — пускай это будет его своеобразной кармой.        — Тебе лучше не знать, какие явления сильно будоражат мой разум, — доктор убедительно посмотрел прямо ему в глаза.        — Я не сомневаюсь. Навряд ли хочу знать какие-то конкретные примеры, — Панталоне, даже не глядя, протянул трубку в ожидающую ладонь мужчины, сделав пару шагов в сторону и вытянув руки над головой, по-кошачьи потянувшись.        — Что, если бы среди подобных примеров оказался ты? — раздался вопрос за спиной. Следом Дотторе наконец закрыл свой рот, затянувшись.        Сегодня слишком много вопросов от вечно всеведущего доктора. Разве мог какой-то провал так сильно на нём сказаться?        — Я бы не был в силах тебе запретить. Сколько денег тебе ни заплати — не перестанешь ведь.        — Пару минут назад ты говорил, что не будешь против, если я сочту твой ответ за предложение…        — Дотторе-е, — неспеша протянул Панталоне. — Прекрати демонстрировать мне свою удивительную вовлеченность в романтических отношениях между людьми. Понятия не имею, чем это обусловлено, но я уже начинаю уставать.        Доктор выдохнул дым в сторону и вдруг сорвался с места. Панталоне тут же достал из-под стола дорогущую трость ручной работы с вычурными украшениями из сплава розового золота. Мужчина выставил деревянное основание у своей груди. Рука Дотторе тут же наткнулась на преграду, а затем Делец со всей присущей ему грацией отбил чужие пальцы ручкой трости.        — Не-а. На сегодня откровений и неожиданных сценарных решений предостаточно, — Панталоне присмотрелся к воротнику чужой рубашки, поджав губы. Поправил смявшуюся ткань.       Доктора такой ответ не устроил. Он резко перехватил Панталоне за руку, переплетя их пальцы и рывком потянув мужчину на себя. Делец не пытался вырваться: такое странное поведение у доктора если и не впервые, то намёки раньше были гораздо более неоднозначными. Не было действий. А внутри вдруг вспыхнул огонек неподдельного интереса. Было любопытно, что же сегодня его так зацепило…       Дотторе опустил вторую руку на его талию, продолжая придерживать пальцами трубку. Странно молчал. Панталоне устремил взгляд куда-то ему за спину, поудобнее устроив пальцы на его руке. Кольцо мешало.        — Если ты хотел, чтобы я тебя обнял и пожалел, то тебе не ко мне надо было, — усмехнулся мужчина. — Но, так уж и быть, раз уж ты так настойчиво меня об этом просишь, я могу тебе помочь.        Дотторе прищурился. Затем вдруг ухмыльнулся и решительно кивнул.        — Да. Помоги мне.        Панталоне чувствовал очевидный подвох. Но, в любом случае, Дотторе убивать его невыгодно. Нет, не из-за немилости Царицы. Просто потому что доктор к нему слепо привязан, и это не менее очевидно.        Мужчина расцепил пальцы их рук и бросил на лицо доктора крайний подозрительный взгляд. Затем сделал шаг чуть ближе, окончательно сократив между ними какое-либо расстояние. Опустил руки на чужую спину. Дотторе вдруг обмяк и уткнулся лицом в сгиб его шеи, крепко сжав ребра. Панталоне поджал губы и неуверенно опустил руку доктору на голову, принявшись перебирать пряди до ужаса сухих волос.        Да он там в костер их ежедневно бросает заместо воды, что ли?        Доктор глубоко вздохнул и зачем-то сжал пальцами ткань его рубашки. Дрожащие ресницы защекотали кожу: зажмурился? Панталоне пальцами потер переносицу: доктор ведь сейчас на нём буквально лежит. Ну, туша у него не такая уж и тяжелая, как Делец мог подумать. Главное, чтобы он не начал плакать, как эта пресловутая принцесса — Панталоне не особо-то в ресурсе его со дна его мыслей доставать. Едва ли сам не погрязнет.       Странное чувство. Дотторе ведь никогда не нуждался в жалости. Панталоне и не видел какой-либо нужды его оберегать или утешать: казалось, доктор настолько от мирских проблем отдален, что мимолетное чувство тоски ему чуждо. Вернее, чуждо придавать этому какое-то сокровенное «значение». Казалось, он не желает этого человеческого «обними, погладь и успокой». Разве это не считается унизительным?       Хотя, это в глазах Панталоне подобное унизительно. Должно быть, Дотторе просто не считал это необходимым. Но не противился. Значит, внезапно захотел. За сегодняшний день он вообще много чего внезапно захотел: и человеческого брака, и медового месяца, и за решетку сесть, и…       Вдруг чужие зубы сомкнулись на его шее. Панталоне шикнул и резко хлопнул Дотторе по голове, оттолкнув от себя. Доктор нагло придвинулся снова и мазнул губами по скуле, подняв руку, но Делец отбил ту тростью. Мужчина отвесил ему звонкую пощечину, на что Дотторе лишь расплылся в нахальной улыбке и боднул головой.        — Учись подбирать момент лучше, дьявол! — Панталоне рванул в сторону, но доктор снова его нагнал и схватил за талию со спины. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?       Делец вслепую ударил ручкой трости правое плечо. Послышалось тихое «ай», на что Панталоне расцвел в улыбке, как нашкодивший ребенок.        — Понимаю. Но иначе не могу.       — Не можешь? — Панталоне обернулся на него через плечо. — Ты — и чего-то не можешь? Не смеши мои подковы, Дот-то-ре.       Доктор поджал губы. Уткнулся туманным взглядом в чужое лицо. Уставился на губы — Панталоне старательно пытался об этом не задумываться.       — С тобой — не могу. Ты другой. Ты не эксперимент и не наука. Мысли о тебе — всё то, что я в людях ненавижу. Этот сентиментализм… Я как на привязи себя ощущаю. Но не могу от этого откреститься.       Панталоне тут же отвернулся. Выходки Дотторе порой и без того в горле стоят, а тут они, судя по всему, достигли вершины пирамиды отношений, придя по итогу к очень своеобразным завуалированным признаниям в любви.       — И в какие моменты это будет смотреться лучше? — с какой-то детской наивностью в голосе поинтересовался Дотторе, опустив подбородок на левое плечо.       Панталоне снова безжалостно ударил его тростью по голове. «Он ему ещё и право выбора готов дать?».       — Ай.       — В такие моменты, когда я этого захочу, — фыркнул мужчина, расцепив замок из рук на своей талии и отпрянув на пару метров вперёд.        — Но ты не захочешь, — доктор, в кои-то веки, перестал его гонять и остался стоять на месте. — Я не хочу ждать. Я знаю, что это неправильно. Я должен предоставить тебе выбор.       — Я прекрасно знаю, что ты не любишь ждать, — Панталоне принялся поправлять смявшиеся складки идеально выглаженной шелковой рубашки. Боги, да она стоит дороже, чем печень Дотторе. Нужно взять на заметку, что отныне и впредь надевать такие дорогие вещи при встрече с доктором он не будет. — Какая прелесть. Неужто ли сам сумасшедший доктор снизошел до мирского люда и плотских утех, раз уж так захотел меня? Неужели не смог прокрутить шестеренки в своем механизме, чтобы не задумываться о вещах, что могут бестактно заземлить?       Дотторе скривился и повернул голову в профиль, уставившись безжизненным взглядом в стену. Ну, конечно. Саморефлексию ведь он никуда не денет. Сопротивление человеческой природе и желание от неё откреститься — это первостепенная цель. От которой Дотторе отклоняется из-за неблагодарного Панталоне.        Делец с минуту наблюдал за его душевными терзаниями. Его взгляд заметно помрачнел, на лице заиграли желваки. Мужчина довольно хихикнул: всё-таки он достучался. Затем он сделал два широких шага и схватил Дотторе пальцами за подбородок, присмотревшись в чужое лицо. Повернул в профиль, в пол-оборота, второй рукой заправил прядь за ухо и прищурился, изучая. Дотторе молчал. Сглотнул.       Значит, действительно ушел в саморефлексию. Вдобавок ещё и не переставая от Панталоне чего-то хотеть.       — Отчего же не захочу? — Делец наклонился к его лицу. Доктор поджал губы и задержал дыхание. — Вполне себе.        Мужчина деликатно провёл большим пальцем по нижней губе Дотторе. На пробу оставил легкий поцелуй в уголке.        «Наверное, нужно было для начала нормально признаться в любви, — вдруг подумал про себя Панталоне. — Обычно люди так и делают.»       Да и любовь ли это? Пока что Панталоне ситуация только забавляла. Доктор — весь из себя неприступный, упрямый как баран в своих антигуманных идеалах, ненавидящий все шесть человеческих чувств, а млеет от его обыкновенной игры как вандал двенадцати лет. Возможно, это и не только забавы ради. Это не игра. Да и ведёт он себя сейчас, на самом деле, по-скотски. Но жалеть Дотторе крайне опасно — это может всколыхнуть его чувство вседозволенности.       Любил ли его Панталоне в том понятии, в котором обычно люди друг друга любят? Да. Прискорбно, но это действительно так. Почему же тогда Делец так и не произнес никаких ласковых слов за сегодня? Ещё и с самим собой в голове спорит? Наверное, это попросту заразно. Пока что Панталоне предпочитал не думать об этом. Пока что это будет «забавы ради».       Неспеша он коснулся губами чужих губ. Дотторе тут же принял это, как призыв к действию: рванул вперёд, стукнувшись зубами о зубы Панталоне. Вплел пальцы в волосы на затылке, буквально придавил к себе. Нетерпеливо углубил поцелуй: так рвано, в такой спешке, словно вот-вот — и коньки отбросит. Дыхание сбилось, но пульс оставался в норме. Панталоне голову терять не торопился. А вот Дотторе как угорь на сковороде извивается: словно Делец и впрямь сейчас возьмет и убежит.        Он вынудил Панталоне выгнуться в талии. Тот быстро обвил руками чужую шею и задумался: пока что его равновесие держалось на божьем слове и руках Дотторе, и если он его вдруг уронит… Делец сам ему пару косточек повыдирает. Даже если у него в подобном опыта нет.       На худой конец за спиной доктора свисает трость.       Панталоне далеко уже не пятнадцать, да и целовался он не в первый раз. Но, наверное, так его ещё не хватал никто. Наверняка не осмеливались. Ощущали давление чужого статуса.        Словно хоть кто-то бы догадался предвестника фатуи сжимать в руках до хруста ребёр. Словно кто-то вообще стал бы жаловаться, что не хочет ждать разрешения на это. Словно кто-то вообще додумался бы жаловаться.        Дотторе подтолкнул Панталоне к столу и прижал спиной к поверхности. Поцелуй больше походил на сплошь из — пока что — лёгких укусов и их зализыванием второпях в качестве извинений, словно доктор его сожрать собирался. Мужчина разорвал поцелуй и нетерпеливо потянулся зубами к шее, но вдруг Делец вновь вклинил трость между их телами, ударив ручкой по лбу. Доктор ойкнул и распрямился. Запыханный, взъерошенный, даже румяный. Редкое зрелище. Он принялся потирать красный лоб от ушиба.        Панталоне безжалостно оттолкнул его от себя и распрямился, указав пальцем на дверь. Слизнул с губ проступающую каплю крови из небольшой ранки.       — Виноват..       — Иди отсюда.        Доктор разочарованно вздохнул. Но — впервые за этот вечер — не стал капать на мозги и повиновался. «Наигрался». На полпути к двери он вдруг осекся и вернулся к Дельцу. Осторожно взял его руку и оставил на костяшках невесомый поцелуй, затем ретировавшись прежде, чем получил заветной тростью по голове.        Панталоне подошел к зеркалу. Дотторе спутал и взъерошил и без того грязные волосы. Смял рубашку, превратив её в невесть что. Мужчина подошел чуть ближе, присмотревшись к стремительно багровеющему укусу на сгибе шеи.        «Так и знал, что нужно было сегодня надевать водолазку с высоким горлом. Собака сутулая.»